В плену времени

повести

  • В плену времени | Тамара Ла

    Тамара Ла В плену времени

    Приобрести произведение напрямую у автора на Цифровой Витрине. Скачать бесплатно.

Электронная книга
  Аннотация     
 63
Добавить в Избранное


Сборник повестей Тамары Ла, объединенных под названием «В плену Времени-2». Словно мотыльки и мошки, в клейкой паутине Времени запутались красавицы и цари, мыслители и авантюристы, люди мифического прошлого и настоящего. Каждый из них стремится вырваться из обстоятельств жизни на желанную свободу. События происходят в Древней Греции, во времена императора Наполеона, в современной Франции, в фантастическом будущем. В сборник входят повести: «Медея», «В сиянии моря», «В плену Времени», «Месть», «Это будет». 302 стр. 18+

Доступно:
PDF
DOC
Вы приобретаете произведение напрямую у автора. Без наценок и комиссий магазина. Подробнее...
Инквизитор. Башмаки на флагах
150 ₽
Эн Ки. Инкубатор душ.
98 ₽
Новый вирус
490 ₽
Экзорцизм. Тактика боя.
89 ₽

Какие эмоции у вас вызвало это произведение?


Улыбка
0
Огорчение
0
Палец вверх
0
Палец вниз
0
Аплодирую
0
Рука лицо
0



Читать бесплатно «В плену времени» ознакомительный фрагмент книги


В плену времени


 

 

В сиянии моря.

 

 

 

«Мир громоздит такие бездны зол!

Их вечный гнет над сердцем так тяжел!»

Но если б ты разрыл их! Сколько чудных,

Сияющих алмазов ты б нашел!

Омар Хайям

 

 

1

 

- Вновь вижу свет Солнца! Какая радость! Ты вылечил меня! Не знаю, как и благодарить – проси, что хочешь! Всё мое – твое! – восклицал карийский пират – мужчина сильного сложения, силач с блестящими голубыми глазами, с кудряво торчащей темно-вьющейся бородой и непоседливыми, широкими движениями рук и ног.

                Улыбка скользнула по красивому лицу египтянина Гелиодора.

                - Хорошо. Мне нужна твоя благодарность, Ицар. Вскоре нужно захватить корабль, плывущий из Сиракуз в Сидон.

                Пират деловито поинтересовался:

                - Зачем его захватывать?

                - Мне нужен человек, который будет находиться на этом корабле, - ровным голосом сказал Египтянин.

                - Судно торговое?

                - Да, но на нем может быть охрана.

                - Значит, будет славная потасовка! А товар богатый?

                Снова легкая улыбка появилась на лице Гелиодора. Он знает, что Ицар Карийский радуется будущей добыче лишь для вида – он обожает всевозможные путешествия и происшествия, и нажива для него – второстепенное дело.

                - Наверное.

                - Так я получу еще и прибыль? Идет! Возьмусь за это! – довольный воскликнул пират.

                Он готов хоть сейчас приступить к захвату корабля, но по совету Гелиодора на следующий же день уплыл в Элевсин – принять  посвящение в Мистериях  Деметры и Коры.

                Египтянин остался хозяином в доме-крепости Ицара, выстроенном на полуострове южнее  Галикарнасса – главного города Карии. С башни, возвышающейся на вершине скалистого мыса, высоко и далеко просматривалось море - «радостно сверкающее» по выражению поэта.

                Вокруг - синие и зеленые горы, острова и земли, на которых уже несколько тысячелетий живут люди.

                Каждый день с раннего утра Гелиодор сидел на краю обрыва над морем. Он приходил сюда по каменистым склонам, заросшим разными кустами, высокой полынью и шалфеем. Целыми днями оставался наедине с собой. Глядел на вечно прекрасное, подвижное лицо моря и бездонную высоту неба.

                С окон и из дверей дома тоже всегда открыта взгляду широта морских и небесных просторов. Сам Ицар – человек широкой и сложной души, а не просто бородатый пират-простак. Он вернулся из Элевсина через десять дней, полный красочных видений Мистерий и сцен афинской жизни. Довольный и радостный пригласил Египтянина покататься с ним по заливу, первый вошел в подогнанную рабами лодку с парой весел. Гелиодор - следом за ним.

                - Где твои рабы, Гелиодор? – спросил его кариец, берясь за весла.

                - У меня их нет, - сказал тот, садясь напротив.

                - Как ты можешь жить без рабов?

                - Доверяю только себе.

                Зная, что Египтянин прав, Ицар Карийский согласно промолчал, отгребая от берега, но, потом, не удержавшись, со смехом заговорил – словоохотливость напала на него от радости бытия.

                - Самые верные рабы – самые тупые! Но от этой своей тупости они – так же, как близкие нам люди – подставляют нас под все опасности и гибель, сами того не понимая! О боги! Как коварна любовь и верность наших близких, любящих нас!

                Сильными гребками он погнал лодку, и уже скоро в открытом море их окружили голубые волны - с волшебной легкостью, с ласковым шумом они держали на себе лодочку, подталкивали ее, покачивали, точно невесомую скорлупку. Волны - сверкающе чистые, ясноглазые - плескались вокруг, словно в пленительной игре.

                Радость бытия заливала мир. И как часть этого мира Ицар с силой греб, наслаждался плещущей игрой волн, любовался Гелиодором, его египетским безбородым лицом. В свои неполные тридцать лет Гелиодор столь утонченно красив, что глаз не оторвешь от каждого его выражения лица, поворота головы, движения, взгляда.

                Ицар весело рассмеялся.

                - Я вижу, и ты сам Гелиодор, смотришь на меня с удовольствием! Ведь я - твое творение, я заново родился и живу, благодаря тебе!

                - Ты выздоровел, потому что твоя жизненная сила не иссякла, – поправил его Египтянин.

                Кариец притих, но, помолчав, вновь расхохотался во всё горло.

                - Берегись, Гелиодор, я могу поймать тебя на слове и откажусь платить за лечение! Но ты смотришь на меня снисходительно – как на рыбу, которая давно заглотила наживку, и все ее трепыхания и дерганья бесполезны!

                Мы знакомы с тобой полтора месяца – в Галикарнассе впервые встретились, и там о тебе ходят самые удивительные рассказы! Кто ты такой, Гелиодор – врач или маг, жрец неведомого бога? При дворе царицы Артемисии мне о тебе рассказывал Аристодор Смирнский - он клялся, что знает тебя!

                Египтянин насмешливо произнес:

                - Я его знаю, но он меня – нет.

                Ицар в одобрительном смехе выставил все свои белые зубы. Он играючи легко греб. Наслаждался силой своих движений, сверкающей красотой шумящих под солнцем волн, скольжением лодочки по голубой глади моря.

                Продолжал выспрашивать:

                - Неужели правда, что возле Милета ты околдовал разбойников, которые на тебя напали? А что толкуют о правителе Иераполя, которого ты кормил особой едой, и после этого он превратился в орла и улетел в небо? Правда, что через волшебный амулет ты привлек красоту и жизненную удачу сыну Пиксодара? Неужели всё это правда? – восклицал кариец и всё греб, с неиссякаемой силой гоня лодку вперед, чтобы сделав полукруг, пристать к берегу с другой стороны мыса.

                Гелиодор не собирался ничего отвечать. Он о себе и не такие выдумки слышал. Привык, что из-за его красоты, искусного врачевания и таинственных занятий люди относятся к нему, как к диковине.

                А Ицар и не ждал откровенных признаний от Египтянина, ему казалось, что он находится рядом с каким-то дивным, почти божественным созданием. Он любовался красотой Гелиодора, как любовался красотой неба, зеленью прекрасной земли, бескрайним могуществом моря. Нет ничего прекраснее живого тела, живой травы, живой волны!

                Ицар часто любуется картинами мира, поступками и поведением красивых людей. И столь же часто с отвращением относится к безобразному.

 

                Пока не настало время отплытия, он водил своего гостя по всем своим любимым местам полуострова, показывал заливы, потайные пещеры, древние развалины храмов, построенных вероятно еще тысячу лет назад во времена расцвета морской державы царей Крита. Помимо дома возле Галикарнасса у Ицара есть еще дом в Книде, где живет много его родственников по материнской линии.

                Однажды он подсел к Гелиодору, сидевшему на большом камне возле моря. Царил слепящий своей красотой день. Они сидели перед красочным простором моря и неба в горячем свете солнца. Чистый свежий ветер ласково трогал их лица, одежды, тела и, вбирая в себя их тепло, уносил с собой вдаль.

                Голубое море серебрилось перед  ними от солнца, поодаль от берегов оно пересекалось длинными лиловыми полосами, а на горизонте возле острова Коса и полуострова Книда туманилось синевой, сливаясь с волнистыми линиями гор.

                Ицар доплел венок из собранных на лугу цветов и забросил его подальше в море – в подарок девам-нереидам, без устали играющим в белопенных волнах.

                Некоторое время он слепил свои глаза красотой мира. Глубоко вдыхал в себя морской ветерок. Затем заговорил, и от радостного волнения голос его стал хрипловатым:

                - Видишь вокруг, - он широко простер руки – море и землю? Я уверен и через сто, тысячу лет будет то же самое, только что скалы и берега чуть изменят очертания, ну а море всё также прекрасно будет сиять, простираясь во все стороны и дали! Будут в море плавать такие же пираты, как я, и будут грабить свои жертвы – всегда есть и будут те, кто грабит, и те, кого грабят! 

                - Ты так думаешь? А ты сам в то время будешь жить?

                - Кто его знает… наверно, буду, если не совсем я, так часть меня будет существовать. Ведь я связан кровью и мыслями со всеми моими предками вплоть до самого первого моего прародителя, - и все они живут во мне, значит, и через тысячу лет я буду жить в людях или в животных какой-то своей частью.

                - А через три тысячи лет?

                - То же самое. Смотри – ведь если я зачерпну воды в ручье или в море – она станет отделенной от моря, но все равно остается его частью!

                Гелиодор смотрел, как Ицар, склонив голову, жадно смотрел на прозрачно светлую воду на своей ладони, затем кариец нехотя с сожалением разжал пальцы, и капли покинули его ладонь. Он лизнул мокрую ладонь, прижал ее к правой щеке, а потом обтер ею свое лицо. С наслаждением во всю грудь вбирал в себя запах моря, свежее дыхание ветра, только что реявшего над цветущими предосенними лугами Карии и Ионии. Снова заговорил:

                - Мне нравятся персы – у них одежды красивые, и Царство персов несравнимо со здешними крохотными землями. Я путешествовал по Персии, жил во всех больших городах Царства – от Сидона до Персеполя. Говорят, новый македонский царь собирает войско, чтобы всё это завоевать.

                - А в Египте ты был?

                - Несколько лет назад полгода жил в Саисе у своего побратима. Мне нравятся египтяне, а особенно египтянки! Их точеные ручки умеют обнимать, ласкать мужчин. После любовной ночи с такой красавицей, становишься, как выдоенный, пустой. Они своевольны и самолюбивы, как кошки!

                - Ты любишь женщин?

                - Так считают мои друзья, и я сам! Хотя женщина слишком многое берет из нас – ведь именно она берет мужчину, а не он ее. Поедом нас, бедняг мужчин, женщина съедает, поэтому мы не можем не ненавидеть и не бояться ее! – и Ицар сам рассмеялся своему заключению. Без смущения, откровенно признался: - Чем старше я живу, тем с большим трепетом ложусь меж женских колен: они – наша погибель. Врата в Аид. А ты? Ты любишь женщин?

                - Я люблю весь мир.  Если вмещаешь в себя все создания мира, то отдельного ничего нет.

                - С такой философией можно далеко зайти! А мне нравится Пифагор, его завет «иди своим путем – непроторенным». Я с пятнадцати лет следую этому завету.

                Да, Гелиодор, мне нравится любить женщин! Мир женщин слишком сложен для мужчины. Они сохраняют жизнь, во всем осторожничают, как матери человечества, а я уже в тринадцать лет потерял остроту страха перед смертью, потому что уже тогда вдоволь навидался ее.

                Мужчинам вообще не следует долго жить. Богиня – я по всему вижу это – устроила так, что нам, мужчинам, не к чему заживаться на свете. Если я сам еще живу, так только потому, что срок моей жизни видимо еще не вышел. Мне сейчас – тридцать пять лет. Я с пятнадцати лет из-за бедности нашей семьи взялся за морской промысел. Несколько раз бросал, когда денег много набирал, потом опять принимался. Уже лет двадцать занимаюсь морским разбоем – это занятие для благородных, свободных духом людей! Я плавал всюду – до самой Гипербореи. Где только меня морские волны не носили, кого только я не топил и не грабил! И попадающаяся нам, пиратам, добыча – только малая оплата нашей морской доблести и отваги!

 

 

 

В плену Времени.

 

 

 

 

Мы попали в сей мир, как в силок воробей.

Мы полны беспокойства, надежд и скорбей.

В эту круглую клетку, где нету дверей,

Мы попали с тобой не по воле своей.

Омар Хайям.

 

 

1

 

                С конца 1799 года Наполеон Бонапарт во Франции активно наводил порядок после всех потрясений Революции и Директории. Он отменил законы против эмигрантов, беспощадно расправлялся с разбойниками, терроризирующими деревни в провинциях. Все церкви вновь были открыты. Началось оздоровление финансов.

                В феврале 1800 года Первый Консул издал указ, разрешающий мужчинам простого происхождения жениться на дворянских дочерях. В это время Бернаре Дюфаро исполнилось двадцать лет. Она жила в городке Оранже. Родители ее - из захудалых дворян Прованса, но зато люди с большим гонором, и они начали спешно пристраивать всех своих трех дочек замуж. Отдавали их кому попало, лишь бы жених был из дворян. Средней дочери – Бернаре – достался в мужья граф Анри де Брэй, дальний родственник туринской семьи де Бреев. Он утверждал, что ему всего лишь 45 лет, по старой моде одевался, пудрился и казался довольно бойким для своих настоящих 59 лет – он родился в 1749 году. Страстный любитель чтения и собиратель книжных сокровищ, он потерял в Революцию больше половины своей библиотеки, а также загородный замок. Ныне ютился в двух комнатах углового дома в Оранже. Раньше он никогда не обременял себя узами Гименея. Он согласился жениться, потому что брат отца Бернары приходился ему большим приятелем, и дружески попросил графа выручить его семью, и избавить Бернару от участи быть насильно выданной за какого-нибудь позарившегося на нее грубияна-простолюдина.

                После гражданской церемонии бракосочетания очутившись в двух комнатах своего жилья, новобрачный граф снял парик, разулся, разделся, завернул свое тощее тельце в темный и длинный халат, и с философскими рассуждениями Дидро уселся погреться перед камином. Новобрачную и свою единственную служанку попросил приготовить ему ужин и постель, в которой с двумя грелками по бокам и скоротал ночь.

                Бернара, сняв скромное платье невесты, прилегла на соседнюю постель и, подсунув локоть под щеку, уснула самым невинным сном.

И во все последующие дни и ночи новобрачный тоже не делал никаких попыток посягнуть на невинность своей супруги. В свое время, будучи владельцем замка, графу нравились беленькие и глупенькие, деревенские девушки, которым можно дать конфетку и заманить на часок в лесной тенек, а Бернара, хотя и белокурая, и умом не блещущая, но по иронии судьбы из-за своих нынешних  многочисленных хворей Анри вовсе не нуждался в супружеских ласках. Так что уделял Бернаре минимум внимания – почти столько же, сколько своей старой служанке. Больше всего его заботило ветшающее здоровье и уцелевшая часть его Библиотеки. Нынешней гордостью его был Плиний в 63 книгах – два года назад купил это сокровище, наскребя последние гроши.

Весь год после свадьбы он был занят тем, что каталогизировал и перелистывал свои книги и болел разными болезнями – то сильно, то слегка. Весной Бернара тоже подхватила легкую простуду, и для укрепления здоровья врач им обоим прописал морской воздух и купания.

                 Двинулись в восьмидневный путь в Тулон. В нескольких милях от этого городка гражданин Анри Брэй снял на лето маленькую ферму.

                Бернара впервые увидела морскую стихию. Сияющий изменчивый лик моря в солнечные дни, и море, в бурю могуче переливающее огромные пенные валы, поразили ее! Могучая красота и беспредельность Моря смутно, но ощутимо пугали Бернару. Невольно она старалась отвернуться от его свободы и красоты. Даже прозрачная вода на мелководьях страшила ее, и из-за этого страха и от своей физической слабости она так и не научилась плавать.

                Замечательно свежий воздух ее мужу тоже ничем не помог: не только не уменьшил все хвори и болячки Анри Брэя, но даже обострил их. Весна сильно подзадорила и обострила все его болезни. К тому же ему не нравилась постоянная влажность воздуха, вредная для его книг, которых он немало привез с собой. Он уже хотел возвратиться в Оранж, как вдруг во время прогулки в деревню выпил стакан воды и подхватил сильное кишечное расстройство, - оно свалило его в постель, и теперь, уже вторую неделю, бессильно распростертый в постели, ослабевший от непрестанной диареи, он каждый час ждал появления костлявой гостьи с косой. Еле слышным слабым голосом делал последние распоряжения насчет своих книг и, со всех сторон обложенный их стопками, трогал их слабеющими ручками.

                Бернаре от всей души было жаль графа, и она наравне со служанкой и хозяйкой фермы прислуживала старичку, ухаживала за ним, поила лекарствами, таскала из-под него горшки.

                Утром 7 апреля 1801 года открыв глаза, Брэй удивился, что еще жив. Выпил чашку горячего сладкого чая, съел жаренный хлебец, после чего крепко заснул. Проснувшись в полдень, попросил подать еще чаю, хлеб с маслом и «Кандида». Он сам был очень удивлен, что еще жив и может есть, пить и перечитывать любимую книжку.

                Бернара в этот праздничный день тоже спавшая до одиннадцати часов, причесалась, вымыла лицо и руки и пошла прогуляться. День был солнечный и ветреный.

                Вскоре она дошла до обрывистого берега и начала спускаться по тропке, вьющейся по обрывистому берегу. Сквозь высокие кусты и густые травы навстречу ей ровно завеял освежающий ветерок, а перед глазами раскинулся голубой простор моря.

На Бернаре было простое серо-голубое платье с желтым розовым поясом и белым фартучком, повязанным поверх платья. Светлые волосы собраны на темени в простую прическу, перевитую синими лентами. Светло-голубые глаза наивно и с бесхитростной добротой смотрели на мир. Несмотря на ее простой наряд, привитая с детства манера скромно, но с достоинством держать себя, выдавали в ней девушку из благородной семьи.

                По изгибу тропки Бернара свернула направо и увидела двух прилично одетых мужчин, поднимающихся ей навстречу с берега. Они оглядывались назад и о чем-то переговаривались, потом заметили остановившуюся Бернару, и тот, что в темной одежде, сказал своем спутнику, более худощавому, одетому в светлую одежду по английской моде.

                - Посмотрите, Гийом, белокурая Галатея встретилась нам!

                Сам он был широкоплеч и темноволос, с грубовато мужественной внешностью, с тяжелым взглядом темных глаз. Гийом по сравнению с ним - худ и очень бледен.

                Незнакомцы подошли к Бернаре, довольно учтиво приветствовали ее, а затем высокий господин, представившийся как Ринальди Кайятт, обратился к ней более конкретно и решительно:

                - Прекрасная малютка, нам нужно срочное убежище, чтобы спрятаться! La belle France стала нам враждебным домом! По нашим следам гонятся ищейки парижской полиции.

                - А что такого вы сделали, сударь? – наивно и испуганно спросила Бернара.

                Незнакомец с легким замешательством посмотрел на нее – на ее доброе лицо и добрые глаза, - а его спутник в это время, немного отойдя, поверх кустов пристально оглядывал с высоты склона побережье. Кайятт вновь заговорил:

                - О нинья моя(дитя, исп.), вы спрашиваете меня об этом… Не знаю, как вам точнее выразить наши затруднения с властью, вернее, власти с нами… Наши дела в Париже стали столь хороши, что подтвердили старую аксиому: «лучшее – враг хорошего!» И теперь мы каждую минуту должны помнить о смерти – memento mori, дитя моё!

                - Скажите же прямо, Ринальди, что мы на волоске от гибели, - слегка раздраженно вмешался его приятель, а после этого произнес несколько латинских слов.

                - Что же с вами случилось, сударь? – спросила его Бернара.

                Лицо Гийома покривилось от вызывающей усмешки.

                - Нас хотят арестовать за грабеж со взломом, - такое объяснение вас устроит, сударыня?

                Бернара тихо ахнула и отступила на шаг назад. Мужчины – оба на полголовы выше рослой Бернары – выжидающе смотрели на нее, а она испуганно - на них.

                - Не пугайте ребенка, Гийом, - быстро сказал высокий широколицый Ринальди и, схватив руку Бернары, на несколько мгновений ласково и успокаивающе сжал в своей большой и крепкой ладони, - а то бедное создание вообразит, что мы грабители с большой дороги, а мы всего лишь потерпевшие крах аферисты-заговорщики – борцы за свободу личности. Черт возьми, не зря же была Революция! Сейчас каждый может стремиться быть свободным! Каждый может самовыражаться, как хочет! Но именно за наше вольнолюбие власть гонит нас из страны! Вы верите мне? Не правда ли, милое создание, быть заговорщиком и политическим изгнанником – это гораздо более благородное занятие, чем открытый грабеж и разбой?

                Подчиняясь его повелительному взгляду и вопросу, Бернара согласно кивнула головой, а он напористо продолжил говорить:

                - Судя по вашему домашнему виду, милочка, вы живете где-то поблизости. Не могли бы вы проявить христианскую доброту и спрятать нас, дать нам укрытие до вечера в какой-нибудь лачуге?

                Бернара послушно сказала:

                - На ферме, где я живу, есть большой чердак.

                - Ах, есть возможность спрятаться на чердаке! Слышите, Гийом?! Кстати, с кем вы проживаете на этой чердачной ферме, милая крошка?

                - С моим мужем.

                - А ваш муж нам не помешает? Не будет он против?

                - Нет, он сильно болен.

                - Значит, вы дадите нам приют до ночи на вашем чердаке?

                - Если вам не нравится чердак, сударь, то на втором этаже есть пустая комната, в ней никто не живет. У меня есть ключ от нее. Я могу запереть вас в этой комнате.

                - Отлично! Мадам, ведите нас в этот тихий райский уголок! Я полон нетерпения попасть под ваш надзор, быть плененным вами. За вами, душечка, я готов следовать куда угодно!

                Гийом сердито зашептал ему:

                - Вы что, хотите идти туда?

                - Конечно! Разве вы не видите, что наша Галатея на всё готова  ради нашего спасения!

                - Ну нет! Я остаюсь на берегу – здесь безопасней.

                - Тогда встретимся вечером, - и Ринальди вновь повернулся к Бернаре. – Я с благодарностью принимаю вашу защиту, мадам! Как ваше имя, моя прекрасная спасительница?

                - Бернара Брэй, сударь.

                Незнакомец взял двумя пальцами ее личико за подбородок и повернул его, пристально рассматривая, затем опустил руку и с нежностью в грубом голосе заявил:

                - Дитя, зови меня Ринальди.

                Она испугалась страшной, потасканной по всем направлениям опытности его лица и тяжелого взгляда его темных глаз с расширенными зрачками. Стояла, как воробей перед удавом, а он вновь взял в широкую ладонь ее руку, велел:

                - Ведите же меня, Бернара, в свой чердачный рай! – При этом он правой рукой вынул из-за пояса кинжал-пистолет и переложил его ближе к груди под левый борт сюртука. Бернара увидела, что незнакомец вооружен, но и не подумала испугаться, ей даже в голову не пришло, что он применит это оружие к ней, настолько заворожил ее этот человек.

В сопровождении Бернары Ринальди зашагал вверх по тропе, а Гийом, наоборот, пошел вниз и скрылся в кустах.

                Вскоре Бернара и вооруженный человек, которого она вела за руку, прошли между фруктовыми деревцами небольшого сада, подошли к двухэтажному домику и по задней узкой лестнице стали подниматься к дверце верхнего этажа.

                Второй этаж вообще-то являлся мансардой, а пустующая комната находилась прямо напротив спальни графа-книголюба. Бернара осторожно провела Ринальди, не выпускавшего ее руки из своей, по коридору и ввела в нежилую, запущенную комнату. Она хотела прикрыть дверь на щеколду, но Ринальди приоткрыл створку и в узкую щель стал глядеть в комнату напротив – дверь в нее только что открылась, и было видно, что спальня полна людей, занятых кормлением больного графа.

                - Кто же здесь ваш муж, Бернара? Подождите, я сам отгадаю. В сей комнате, кроме двух старух, я вижу только трех представителей мужского рода. Один из них – нестриженный деревенский увалень с подносом в руках – явный слуга. Второй в черной одежде – явный врач. Значит, вот этот дряхлый старикашка в ночном колпаке, лежащий в постели под одеялом, ваш супруг?! О, моя дорогая крошка! Как же мне вас жаль! – и Кайятт прикрыл дверь и привалился спиной к стене, чтобы вдоволь посмеяться.

                - Да, он – мой муж. Почему вы смеетесь? – серьезно спросила Бернара.

                - Держу пари, он вам совсем не муж! Скажите-ка мне, исполняет он супружеские обязанности, или нет?

                - Он очень старенький и больной.

                Незнакомец шагнул к Бернаре, обнял ее левой рукой по плечам и, не выпуская ее, смеясь, отошел от двери и сел на край длинного узкого сундука.

                - Бедная моя малютка! Я спасу вас от этакого мужа-рухляди, если доживу до прибытия лодки! Вечером, когда приплывет лодка, я возьму вас с собой на корабль, - слышите?! Я клянусь вам в этом! А теперь идите, принесите мне что-нибудь поесть. Стойте! В знак вашего согласия поцелуйте меня, Бернара! Сильней! Вы что целоваться не умеете?! Бог мой, в какие же невинные и добродетельные дебри я попал!

                Поднявшись во весь рост, он заключил Бернару в широкие объятья своих сильных рук и вжался губами и зубами в ее – чуть ли не впервые целованные чужим человеком – губы. До этого момента Бернару целовали только ее родители и сестры. Когда Кайятт выпустил ее из своих лап, Бернара едва устояла на ногах от потрясения. Держась за перила, она спустилась на первый этаж и стояла там в одиночестве, едва переводя дыхание от бурно бьющегося сердца. Голова у нее шла кругом, щеки и лоб горели.

                Через час она принесла своему вооруженному пленнику поднос с едой и, отойдя в сторонку, с восторгом смотрела, как жадно Ринальди поедает приготовленный ею паштет – именно так по ее мнению должен есть по-настоящему здоровый человек. Она уже обожала весь его вид и всё, что он делает; трепетала перед ним, как перед своим нашедшимся, наконец, господином. Держась за плетеную спинку ветхого стула, застенчиво спросила:

                - А вашему другу то же, наверное, надо пообедать?

                - Это вы о Гийоме говорите? – поинтересовался Ринальди и, орудуя вилкой, с большим аппетитом продолжая поедать паштет, сообщил: - Он где-нибудь на берегу забился в кусты – мой бедняга друг!  Гийом так всего боится, что его теперь из кустов никаким вкусным блюдом не выманить. Теперь его там сам дьявол не найдет! – и Ринальди закончил фразу двумя грубыми словами, без всякого почтения к Господу Богу.

                - Вы, сударь, не верите в Бога, да? – трепеща от страха и восторга, спросила Бернара.

                - Я – атеист, а вы, Бернара?

                - Я верю в Бога, сударь. Ваш друг всего боится, а вы не боитесь! – воскликнула она широко раскрытыми глазами с восторгом глядя на необыкновенно сильного и смелого человека – для нее он был точно сам Геркулес.

                - Я тоже боюсь, - признался Ринальди, - но у меня в голове так много всяких соображений и планов, что я не успеваю бояться долго. Но идите же к своим, милочка, чтобы вас не хватились и не стали искать. И помните: вечером мы уплывем вместе! Готовьтесь же к путешествию.

                Для Бернары это был приказ, которому нет сил сопротивляться. У нее даже не возникло мысли не подчиниться Ринальди. Она чувствовала себя, будто большая волна вдруг подхватила ее и с чудовищной силой уносит в страшно безбрежное море, и единственное, что она может сделать – это обмирать от страха и во всем полагаться на нежданно встретившегося ей человека.

                Бернара сошла вниз в гостиную, и пока там никого не было, взяла перо и бумагу и на столике у окна принялась сочинять прощальное письмо своему ничего не подозревавшему супругу. Письмецо вышло коротким, но вполне понятным.

                «Дорогой  Анри, извините, что я спешно уезжаю и покидаю вас. Я не могу написать куда я уезжаю, потому что сама не знаю. От всего сердца желаю вам здоровья!

                                                                                                                                             Ваша Бернара».

                Затем она собрала узелок с одеждой, бельем и едой.

 

 

 

Месть.

               

 

Меняем реки, страны, города…

Иные двери, новые года…

Но никуда нам не деться от себя,

А если деться – только в никуда.

Омар Хайям.

 

 

1

 

В начале февраля знаменитый футболист, черноглазый и черноволосый красавец Арман Жардэн после матча провел пресс-конференцию, а после нее стал раздавать автографы окружившим его фанаткам и фанатам. Оказавшийся вблизи от него неприметный и невысокий парень, не теряя времени, вытащил из-за пазухи револьвер и начал стрелять в Жардэна. Капитан лионской команды получил три пули в левый бок и упал, обливаясь кровью. Фанатки и фанаты с воплями разбегались. Маньяк продолжил бы свою пальбу, но ринувшиеся на помощь телохранители Жардэна и охрана стадиона схватили его и передали явившимся полицейским. Убийца, в наручниках вытаскиваемый со стадиона, кричал представителям прессы, жадно ловившим каждое его слово и взгляд:

- Я убил капитана «Лиона» за их прошлогодний проигрыш в финале Кубка УЕФА!

Но уже в вечерних газетах и телерепортажах появились совсем другие его признания: оказывается, в течении трех лет преступник мечтал связать свое имя со смертью какой-нибудь знаменитости. Несколько раз за последние месяцы убийца тщетно пытался подобраться к известным людям Лиона: к мэру и к телеведущей популярной программы. Зато сегодня охотнику за знаменитостями крупно «повезло» с Арманом Жардэном. Маньяк вовсю хвалился, что цель его жизни осуществилась, и теперь его имя – Орс Дирк – стало известно всему миру. Вообще сумятица в голове этого дурака была ужаснейшая. Это признавали все следователи, допрашивавшие его. С психикой у него явный непорядок.

Между тем жизнь доставленного в больницу Армана Жардэна висела на волоске. Одна пуля застряла под сердцем, вторая – возле селезенки, третья – в верхней части желудка. В сложнейшей операции кровотечение остановили, пули извлекли, раны зашили, но положение раненого Армана оставалось критическим, и в парижской клинике, куда его спешно доставили, ему сделали еще одну операцию, а через неделю – третью.

Наконец, в конце марта состояние его здоровья стабилизировалось, и кризис был преодолен. В середине апреля Арман сам поверил, что ранения его можно залечить. Но именно тогда он почувствовал, что потерял терпение к страданию и к боли, к своей физической беспомощности и впервые заплакал над своей участью.

В это время Арман находился один в своей комфортабельной палате для привилегированных пациентов. Близкая смерть ему теперь не грозит, но Арман оплакивал себя нынешнего и предстоящее ему будущее. Серьезные осложнения здоровья ему обеспечены на всю оставшуюся жизнь, продолжительность которой во всяком случае будет значительно сокращена.   Веры в Божью защиту в нем больше нет. Дело не в том, что после трагедии 3 февраля он больше не сможет играть в футбол, - последние два сезона года своей карьеры он и так «доигрывал», - а в том, что день и ночь размышляя, Арман осознал, что впереди у него ничего нет, кроме небольшого количества месяцев, лет, и в конце их его ждет обязательная ловушка смерти. С каждым часом Смерть с торжествующе оскалившимся черепом и с дьявольски острой косой будет вырастать перед ним все ближе, заслоняя собой всё вокруг. И в  глазах Армана Жардэна весь мир заранее потемнел, словно в могиле.

Затем потянулись месяцы изнурительной борьбы за выживание и залечивание ран. Лишь в начале июня Арман Жардэн покинул парижскую клинику.

Спортивная карьера его прикончилась. В двадцать лет он молил Бога, чтобы никогда не расставаться с футболом. Но к 30 годам многочисленные и болезненные травмы, переходы из команды в команду, бесчисленные лица игроков и зрителей, жесткая игра на поле, победы и поражения, повторяющиеся из года в год, излечили его если не от любви к игре с мячом, то от любви к Большому Спорту.

Предсказатели, астрологи, разные гадатели, которым он раньше столь безоговорочно верил, и ныне - каждый на свой лад - сулили ему успешное будущее, но Арман больше не верил им.

Он вернулся в свой дом в пригороде Лиона, где живет со своей семьей и родителями. Несколько дней провел в тугих объятьях тяжелой депрессии. Он, который раньше не задумывался, зачем люди без конца убивают животных и друг друга, затевают всенародные войны и устраивают каждодневные одиночные преступления, теперь сам постоянно ощущал желание убить маньяка, посягнувшего на его жизнь. У него просто чесались руки сделать это. Ведь осенью предстоит судебное разбирательство, и предстать на нем и видеть омерзительную рожу этого негодяя, слушать речи его защитника, - да это будет похуже физических пыток, перенесенных им в больницах!

Промучившись несколько дней в мыслях, как устроить убийство своего убийцы, на шестой день он поехал к своему адвокату, с потрохами продающемуся богатым клиентам, и немало помогшем ему в связи с недавним наркотическим скандалом. Армана тогда обвинили в хранении и распространении наркотиков, но, конечно, адвокат сумел отстоять своего подзащитного и выставил его кристально незапятнанным Спортсменом и самым примерным Семьянином.

Томас Сеткризи, имеющий гладкий и холеный вид, два высших образования и успешную  адвокатскую практику, сразу бодро заговорил о том, что маньяк Дирк несомненно получит максимальное число лет на предстоящем суде, но Арман прервал его. Не поднимая от стола воспаленных от бессонницы глаз, заговорил напряженным голосом:

- Я хочу, чтобы был убит этот мерзавец. Мне невыносима мысль, что человек, который посмел поднять на меня руку, жив и доволен тем, что сделал… вернее, недоволен, что не прикончил меня совсем…

Томас запротестовал:

- Ничуть он не довольный! Я присутствовал несколько раз на его допросах; и можешь быть уверен, что, если вначале их он и пытался выглядеть «героем» (Армана передернуло), то сейчас он полностью сник, понял в какую скверную историю влип. Тебе, наверно, Диана говорила: в начале апреля он послал тебе через столичную газету длинное письмо с извинениями, хотя, несомненно,  эту уловку подсказали ему защитники. В лионских газетах я также читал, что теперь он всем твердит о своем раскаянии.

- Ложь, - сказал Арман тем же ровным от напряжения голосом. – У этой гадины не может быть раскаяния. Когда он стрелял, я близко видел его безумно возбужденное и даже веселое лицо – у такой мрази не может быть никакого раскаяния.

 Томас внимательно посмотрел на его осунувшееся, изменившееся за последние месяцы лицо. Мягко заметил:

- Позволь, Арман, мне, как твоему другу и преданному почитателю твоей игры, сказать, что ты чересчур много значения придаешь этому человеку.

«Еще бы, это не тебя он ранил, и не тебе сломал жизнь своей скотской жестокостью», - подумал Жардэн и стиснул зубы, потемнел осунувшимся лицом, но Томас, пожав плечами, продолжал говорить, что поведение этого мерзавчика Дирка не имеет в себе ничего особенного, что оно - всего лишь следствие всеобщего падения нравов. И затем он рассказал некоторые подробности о Дирке и его семье. Специализация этой полунищей, многодетной семьи – поставка обществу шлюх и преступников. Родители Дирка нигде не работают. Старшая их дочь влюбилась в какого-то парня и куда-то уехала, родители даже не интересуются, где она теперь, и что с ней происходит. Две другие дочки «работают» проститутками. Средний сын отбывает срок за грабеж и дебош в общественном месте. Трое малолетних детей активно готовятся заняться тем же самым. Сам Орс Дирк – явный псих. 

- Поверь мне, Арман, этот тип – самый жалкий негодяй, не стоящий твоих переживаний. Психически неполноценный. Недочеловек, можно сказать.

Но Арман упорно повторил:  

- Я хочу, чтобы этот гад был наказан немедленно - его вина и так всем ясна.

Томас принялся убеждать его, что преступник не отделается малым сроком, поэтому незачем убивать его. Он приводил явные доказательства всевозможных неудобств и неприятностей и даже несчастий быть арестованным за организацию наемного убийства; говорил все это очень убедительно, но одновременно прикидывал, чем же все-таки он может помочь своему знаменитому – и богатому! – клиенту в таком сложном случае. Воля богатого клиента для него – закон. Больше услуг – выше плата. Он смотрел на потемневшее, осунувшееся лицо Жардэна, и сочувствовал ему – вон как ему плохо, если Арман столь яростно жаждет самосуда.

Когда, наконец, Жардэн нетерпеливым жестом несогласия прервал его, Томас помолчал, а потом сказал:

- Ну, уж если ситуация тебя так припекла… Я не собираюсь больше говорить о возможных последствиях убийства этого человека для тебя – ты их сам знаешь. Скажу только: сейчас невозможно достать Дарка из тюрьмы, чтобы вытряхнуть из его тела его поганую душонку, если, конечно, она у него имеется.

Арман не воспринял шутки. Прищурив черные глаза и сквозь ресницы глянув на Томаса, он внезапно спросил:

- А его семья? Ведь она доступна?

Теперь замолк шокированный и не шокированный адвокат. Раздумывал над парадоксальностью ситуации. Конечно, при исчезновении этой семейки от общества не убудет. Наоборот, это будет своего рода ампутация больной конечности, ликвидация гнойного нарыва, но с другой стороны убийство человека – это всегда уголовно наказуемое преступление. Наконец, Томас сделал неопределенный жест.

- Арман, я – твой друг, но с этим тебе надо обращаться не ко мне.

С двумя телохранителями и вооруженным шофером Арман вернулся домой. Поднявшись на террасу, сел во главе большого стола, за которым его родные собрались на ужин. Ели блинчики, фаршированные несколькими сортами сыра и ветчины; пили легкое виноградное вино.

У Армана – массивное, крепкое сложение. Внешне очень уверенный в себе человек. Густо-вьющиеся, коротко подстриженные, черные волосы. Черные глаза с теперь почти всегда расширенными зрачками. Недавний кумир болельщиков, ныне - наркоман-кокаинист с трехлетним стажем. Как все, живущие эмоциями, временами очень энергичен, временами очень ленив. Привык вламываться в разные ситуации и, как на футбольном поле, делать в них, что хочет. Вспыльчив. Последний год часто впадал в мрачное настроение. Страстный и тяжелый нрав.

- Как твой бок? – с привычной заботой сразу спросила у него жена Диана.

Промолчал. Как хозяин, сидел во главе большого стола. Справа – жена и их трехлетний сын Мишель. Далее сидит отец Дианы: пятый день гостит у них перед отъездом на международный симпозиум. Он – общественный деятель. Слева – сестра-художница и ее муж – поэт Аполлон-Август Тети. Напротив – родители Армана и Лауры.

Жена Диана – его верная тень, только с такой женой, полностью подчиненной ему и безусловно верной, он может жить. В свои двадцать восемь лет более или менее сносно Диана выглядит только с намазанным и накрашенным лицом. Жизнь рядом с тяжелым нравом Армана не могла не сказаться на ней. Она - невысокая, худощавая, с короткой стрижкой светлых волос. Всегда простые и короткие платья идут ей, молодят.

Ее отец Даниэль и мать Дебора (которая сейчас находится в санатории и залечивает последствия простуды, случившейся с ней зимой) - тоже светловолосые, ухоженные, благородных понятий и манер люди, всегда живут в ладу со своей совестью. Их первый ребенок – сын – умер в десятилетнем возрасте. На юге Франции возле Марселя они живут в сравнительном достатке, не обращая особого внимания на деньги, ставя себя выше их.

Диана закончила музыкальную школу, пять лет занималась разведением породистых лошадей. Став женой Армана, полностью посвятила себя заботам о нем и их родившемся сыне. Во время залечивания многочисленных травм Армана она была его сиделкой, медсестрой; во время восстановительных периодов – его тренером, для чего прошла специальные курсы. После  ранения мужа она дневала и ночевала в больнице, неотлучно находилась рядом с Арманом, во всем помогала ему и ухаживала за ним.

Даниэль Дамьен, идя по стопам множества Гуманистов прошлого и настоящего, развивал систему этических воззрений, в центре которой – точно солнце среди планет –Самосовершенствование каждого индивидуума и человечества в целом. Конечно, это совершенствование недостижимо ввиду врожденной и неизменной порочности человеческого рода, в темпе прогрессирующего регресса спешащего к своему заранее уготованному и вполне заслуженному самоуничтожению. Но Даниэль, указуя всем людям на собственный пример, доказывал, что пока не поздно, всем необходимо переродиться духовно. Он старался статьями и выступлениями перетянуть гибнущее человечество на свой путь, не собираясь замечать, что оно, как библейский грязный пес, все равно «возвращается на блевотину свою». Он именовал себя и себе подобных «Маяками Света и Разума». «Мы – Свет Мира», - со смирением и чувством долга и ответственности говорил он. Идеи Дамьена неоригинальны, но он со зрелой юности следовал им и развивал их. Тридцать лет врозь расходились пути его и остального мира: Даниэль шествовал к светлому Грядущему, а человечество по нисходящей удалялось в ад. За тридцать лет эти пути разошлись столь сильно, что гуманист и человечество потеряли друг друга из вида, и только слабые отголоски долетали до них с разных полюсов существования.

Последние годы Дамьен часто разъезжает по международным конференциям, посвященным гуманизации общества и экологическому спасению Земли, главным препятствием для которых он считает отсталое мышление наций и правительств, потакающих неразвитости человечества. На Планете нужна другая – единая и всенародная власть!

Высокая фигура Дамьена облачена в светло-кремовый костюм. Седые волосы, густо торчащие вверх, приятно оттеняют позолоченную солнцем, морщинистую, но упругую кожу лица. С увлечением он рассказывает о теме своего предстоящего доклада: о первоочередных задачах по социальному переустройству общества, благоприятного каждому индивиду. Аполлон-Август, Диана и Лаура внимательно слушали его и вставляли реплики и вопросы.

Лаура на два года младше брата, выглядит очень свежо и молодо. У Лауры открытое и веселое, круглое лицо, черные блестящие волосы. Четкие, тонкие брови, переломанные пополам. Прямой нос. В больших черных глазах – блестящие точки света. В ушах – золотые сережки, на запястьях - по два тонких золотых обруча-браслета.

Гуманист-космополит посмотрел на зятя и, как и все, чувствуя его угнетенное настроение, выразил ему свое сочувствие. Затем сказал:

- Поверь мне, Арман, пройдет время, и ты с благодарностью вспомнишь это время своих тяжелых испытаний. Благодаря заботам Дианы и всех твоих близких твое здоровье, несомненно, восстановится, и ты снова будешь чувствовать себя сильным и уверенным. Нынешнее тяжелое время останется в прошлом, и тебе даже будет приятно вспомнить о проявленных тобой мужестве и выдержке.

Высоко-моральные сентенции всегда готовы сорваться с уст Даниэля. Полностью согласная с ним, Лаура засмеялась, отчего блестящие глаза ее чуть прищурились.

- Да, я это по себе знаю! В счастье всегда есть какой-то оттенок несчастья, и, наоборот, в своей неудаче я всегда чувствую странное и удивительное ощущение счастья!

Диана сказала:

- Мама правильно твердит всем нам: не следует обращать внимание на неприятности – они преходящи.

Арман продолжал молчать, но его родители вспомнили о его ранении, и, конечно, вновь стали твердить о неизбежном божьем наказании, грозящем преступнику; принялись громко возмущаться греховной порочностью окружающего их мира. Констанс негодующе сказала:

- Сколько всяких негодяев на свете развелось! Вот этот, - мерзкий маньяк, - хотел сыночка нашего убить, да ничего у него не вышло, злодея безбожного!

Лаура, с мая изучавшая эпоху консульства и романтизма начала 19 века, вспомнила эпизод из «Наполеона» Стендаля и выпалила:

- Меня поразило, что Наполеон сказал раненому Дюроку: «Мне жаль вас, мой друг, но каждый должен страдать до конца!» Это поразительная фраза! Поразительная своей бесчеловечностью или, наоборот, в ней заложен смысл высочайшей стойкости!

- Нам всем нужна защита от несчастий, но ее ни у кого нет, - спокойно сказала Диана, - поэтому следует стойко относиться ко всему случающемуся в жизни.

- Каждый мучится от своего здоровья или болезни, денег или безденежья, от того, что он считает счастьем или несчастьем, - дерзко заявил Аполлон Тети, и Лаура послала ему восхищенный взгляд.

Поэт облачен в белый и легкий, элегантный костюм. Его бледное, тонко изваянное лицо с красивой точеной горбинкой носа, заносчиво и высокомерно. Он повернулся к Дамьену и сказал:

- Вы всегда живете по своим высоконравственным правилам, Даниэль, а как вы относитесь к тому, что они мало применяются в нашем обществе и, более того, в наше время вовсе отвергаются большинством людей?

- Я не живу, я наблюдаю. Жить полноценно в обществе, таком, какое оно есть, невозможно, - ответил гуманист. Он уже кончил ужинать и, сидя в кресле, сложив на груди загорелые, не сильные и не слабые руки, в самом деле доброжелательно наблюдал за всеми.

Диана, улыбаясь и серебряной с вензелем ложкой размешивая сахар в чае с лимоном, сказала:

- Папа, мои подруги в Марселе твердили и твердят мне, что ты не человек, а святой, точно папа римский, что ты - как ангел.

Дамьен пожал плечами, полушутливо ответил:

- Конечно, я не человек! Посмотрите, что вокруг творят люди, как безответственно плохо они распоряжаются данной им жизнью, как безжалостны к природе и ко всему живому. Нет, я не хочу быть таким человеком, - и он процитировал стихи польского поэта:     

 - Читаю историю и вижу, человек,

Что ты делал:

Убивал, насиловал, грабил

И думал, как это сделать больше!

Своей поэтической памятью мгновенно запоминая ритм стиха, Аполлон Тети понимающе усмехнулся и красивыми тонкими губами пригубил легкое, зелено-золотистое вино. Лаура уверенно сказала:

- Людям не хватает ума понять, как ужасно они живут.

Тогда Аполлон-Август с высокомерной снисходительностью заявил:

- Людям вообще не следует существовать. Они – ошибка природы. Они думают, что могут,  сколько хотят, уродовать землю и себя, в то время как они – плесень, грязь, которую Земля может счистить с себя в любой момент.

Лаура засмеялась.

- Да ведь так и должно быть! По понятиям древнеиндийской философии мы живем во времена Кали-юги – времени полного зла и разрушения.

Армана Жардэна передернуло. Несколько месяцев проведя на краю жизни, он думал, что теперь лучше всех ощущает предстоящую гибель мира, Божье наказание всех людей Страшным Судом и Смертью. Для успокоения нервов он посмотрел на своих родителей, дружно обсуждающих превосходный вкус кровяных колбасок, съеденных ими вчера за обедом.

Констанс и Меркье Жардэны в «ученых» беседах ничего не понимали, но никогда и не стремились понять их, совсем не унывали из-за этого, и сейчас с большим аппетитом поедали всё, что есть на их тарелках. Они не видели в жестокости людей друг к другу ничего особенного. Они негодовали только, когда кто-нибудь чужой делал больно им и их близким. Относились к миру с примитивным свирепым эгоизмом крестьян в девятнадцатом поколении. Их предки в Провансе с незапамятных времен рыли землю, резали животных и друг друга. Констанс и Меркье постоянно твердят о Божьих заповедях, но это ничуть не мешает им неустанно проклинать маньяка и молить Бога о его наказании.

- Да, большинство людей - пленники своего нежелания воспринимать духовные истины, - продолжал развивать свою коронную тему Даниэль Дамьен.  – Они сваливают вину за свое существование на посторонние силы, не желая понять, что от нас всё зависит в этой жизни.

Арман перевел на тестя тяжелый взгляд своих черных глаз с расширенными зрачками.

- Зависит от нас?

- Да, - подтвердил Дамьен и подчеркнул: - Нет ничего, что от нас не зависит.

- Что конкретно от нас зависит? – спросил больно задетый его словами зять. – Наше рождение или наша смерть?

Дамьен внимательно посмотрел на него.

- Да, даже так глобально.

- Неправда!

Аполлон Тети одобрительно и высокомерно улыбался. Родители Армана согласно затрясли-закивали головами и злорадно подтвердили правоту сына:

- Вот-вот! Где уж нам, мошкам, чем-нибудь распоряжаться! Один Бог всем ведает и всем управляет! Бог велик, а человек мал!

Дамьен сказал Арману:

- Ты хочешь опровергнуть мое утверждение, но подумай, как следует, и ты поймешь, что от нас действительно ВСЁ ЗАВИСИТ.

Арман стиснул зубы и опустил взгляд в стол. Тогда остальные заговорили о предстоящем на следующей неделе спортивном шоу на «Стадион Жерлан». Арман молчал. Ранее постоянно занятый тренировками, разъездами по матчам, он сейчас, оставшись без игры, с подорванным здоровьем, совсем по-другому смотрел на своих близких и вообще на всё окружающее. У него -  врожденный дар очень целостно воспринимать радость и беду, и с этой весны трагичное восприятие жизни обрушилось на него и погребло под собой, будто каменная лавина. Арман гадал: испытывают ли другие такое же гнетущее отчаяние – оно постоянно с ним, чтобы он не делал и где бы ни был. Не обращая внимания, что прерывает общий разговор, он снова обратился к тестю-гуманисту.

- Если меня режут по живому телу, должен же я сопротивляться!

- Это с одной точки зрения, а с другой…

- Бессмысленно, то, что тебя режут, Арман, и совершенно бессмысленно твое сопротивление этому! – вставил дерзкую фразу Аполлон Тети. Он недавно завершил большую поэму, и сейчас у него уйма времени обращать внимание на разговоры вокруг себя. На радость Лауры он вновь  блистает острыми выпадами своего дерзкого ума.

- Существуют соотношения разных случайностей, которые люди называют причинами и следствиями, и под разными углами зрения они всегда видятся людям по разному, - дружественно пояснил Даниэль Дамьен, позолоченный солнцем Ривьеры. И заключил: – Чтобы правильно действовать, нужно иметь правильную точку зрения.

- У меня нет другой точки зрения! – перебил его зять. – У меня одна точка зрения, и я не хочу ее менять!

Но Даниэль терпеливо продолжил свои пояснения:

- Умные люди во все времена показывали и показывают всем нам примеры пренебрежения к кратковременности физической и духовной боли. Человек всегда может превозмочь себя, свои страдания, стать выше обстоятельств, сколь бы тягостными они не были. Я сейчас изучаю историю Индии и могу привести примеры такого мужества. Когда по приказу царя подвижнику веры отсекали руки-ноги, он только сказал: «Я упражняюсь в терпении». Когда перед принцем Бодхи насиловали его невесту, он не выказал ни тени гнева, отнесся к этому, как к событию преходящему и не заслуживающему его внимания.

Лаура и Аполлон переглянулись и расхохотались, уловив поразительный юмор ситуации с невестой – наверное, принц ее не любил!

Но Арману эти примеры показались полнейшим бредом. «Если эти идиоты на самом деле существовали, то они всего лишь делали вид, что всё хорошо, когда на самом деле всё очень плохо», - подумал он.

Аполлон Тети с радостью вспомнил про историю Эллады и сказал:

- Военачальнику Ксенофонту сказали, что его сын погиб в сражении, но он остался совершенно спокойным, лишь заметил: «Я знал, что породил смертного человека». Кипрский царь велел казнить философа Анаксарха, и его принялись толочь в ступе каменными пестами; философ сказал: «Царь, ты убиваешь лишь тело, но не самого Анаксарха!»

Даниэль согласно кивнул, с большим удовольствием слушая мужа Лауры и взирая на его античную красоту.

 Лаура воскликнула:

- Как удивительны эти случаи! Я уверена: они врежутся мне в память!

С трудом удерживаясь в рамках вежливости, Арман запротестовал:

- Не может быть, чтобы нормальный человек не испытывал боль и не реагировал на нее! Лично мне больно! («И я не знаю, как мне теперь с этим жить!» - не сумел откровенно высказаться он.) Лично мне невыносимо сознавать свою уязвимость среди окружающей злобы! («И мне противно жить, зная наперед о своей будущей смерти», - вновь не досказал он.)

- Каждый обыкновенный человек должен стремиться стать мудрым, иначе по-другому жить нельзя, - гнул свою линию неизменно дружелюбный и доброжелательный Даниэль.

Под его позицию не подкопаешься. От разговоров с тестем у Армана последнее время возникала мысль, что они говорят на разных языках. Он замолчал, доел ужин и ушел к себе, лег на бледно-голубую ровную поверхность широкой постели.

Люди, живущие сильными чувствами, всегда уязвимы, а он - человек страстный, очень набожный и суеверный – всегда верил во всякие приметы. Ко всему этому за последние полтора года из-за болезненной травмы спины, переживаний по поводу нескольких скандалов, - раза три-четыре после матчей в его анализах обнаруживались допинги, - и грозившего ему перехода в команду более низкого класса, Арман стал все сильнее увлекаться наркотиками. Благодаря своим деньгам приобретал дорогой чистый иранский героин и кокаин высокого качества.

Он – из крайне скупой и небогатой семьи крестьян-виноградарей Прованса. С десяти лет играл в футбол. В восемнадцать лет у него проявились такие успехи в местной команде, что он был сразу приглашен в известный парижский клуб. Затем играл за столичную итальянскую команду, потом - в марсельском «Олимпикосе»; сезон провел в Англии; сезон в Германии; два сезона жил с семьей на юге Испании, а, три года назад возвратившись в французский футбол, купил дорогой дом в пригороде Лиона.

Он испытывал радость от Большой Игры и от общения с близкими людьми. Спортивная слава имела для него значение лет до двадцати четырех, потом он стал ее воспринимать как само собой разумеющуюся. Большие деньги и ходули славы считал вполне заслуженными. Его мироощущению присуща Гармония Цельности. По страстности характера требовал от жизни всего самого лучшего и ценного. Всегда желал и молился, чтобы он сам и все его близкие жили в счастливом благополучии. Но весной вдруг оказался в положении зрелищного быка, которому некуда податься из ярко озаренного круга цирковой арены. Он – жертвенное животное, приготовленное к закланию, и смеясь и болтая, зрители ждут его убиения, (но и всех зрителей тоже ждет неизбежная гибель – недопонимал он). Наступила расплата неизвестно зачем и за что. За успех? За радость игры? Наверно, железные прутья цирковой ограды были перед его глазами и раньше, но он не замечал их, пока участвовал в активной борьбе на поле. Он думал, что только сейчас разглядел в людях, присущие им жестокость, жажду насилия, злорадные зависть и ненависть. Очутился в мире, где существуют злобные чувства, но сам их принять не мог - это не по Божеским законам. Он с юности желал жить по Божьим заповедям, до нынешнего года никого не желал по-настоящему обидеть, или, по крайней мере, не желал припоминать, как всю свою жизнь всегда охотно отвечал ударом на удар.

Сейчас вспомнил вчерашний сон: разгар солнечного дня, поле стадиона залито ярким светом; живое ощущение своего участия в каком-то матче; потом наклонившись, он смотрит на газон – трава необычная: торчат редкие травинки, а между ними мягкие белые корешки пронизывают темно-коричневую землю…

Тот, с которого на стадионах не сводились десятки тысяч глаз, теперь лежал в полутьме комнаты, под жемчужно-серым покрывалом, и утирал то левой, то правой ладонью слезы, катящиеся из-под закрытых век на щеки.

Дверь в спальню открылась, и вошла Диана. Более всех других знавшая мужа, не удивилась его слезам, села рядом.

- Как ты, Рам? Не стало тебе лучше?

- Всё так же. Я в отчаянии. – Глядя в потолок, он прошептал: - Я теперь знаю: смерть может отступить, но она обязательно придет по-настоящему.

Сев поближе к нему, Диана сочувственно воскликнула:

- Как я хочу помочь тебе!

Она легла рядом, прижалась к Арману, живо ощущая не только недавно пережитый ужас от возможности его потери, но глубокую тревогу вызывало в ней и настоящее, грозящее неведомыми последствиями.