ДОКАЮРОН

  • ДОКАЮРОН | Юрий Иванов-Милюхин

    Юрий Иванов-Милюхин ДОКАЮРОН

    Приобрести произведение напрямую у автора на Цифровой Витрине. Скачать бесплатно.

Электронная книга
  Аннотация     
  21


У каждого человека свой путь. Одни становятся праведниками, другие грешниками, некоторые уходят в монахи, кто-то пускается в распутство, не в силах справиться с наследственной ли, приобретенной, сексуальной озабоченностью. Никого возносить и винить не следует, Его Величество Время само расставит все по заслуженным местам. Этот роман о судьбе человека с последним из перечисленных достоинств и недостатков, их на земле большое количество, поэтому образ главного героя собирательный. Стремление к сексу - не самый тяжкий грех, он редко приводит кроме тяги к плотским утехам к трагическим последствиям. Наслаждайся, читатель, если ты взял в руки эту книгу, значит, время для получения удовольствий у тебя еще есть.

Доступные форматы:
DOC

ВНИМАНИЕ
Вы приобретаете произведение напрямую у автора. Без наценок и комиссий магазина. Данная Витрина является персональным магазином автора. Подробнее...

Читать бесплатно «ДОКАЮРОН» ознакомительный фрагмент книги

ДОКАЮРОН

Д О К А Ю Р О Н. 

Роман.

Глава первая.

Поначалу он не понял, что происходит. Шустро сбросив трусы, она одной рукой подхватила его и раскинулась на кровати, он оказался на ней, пятилетний мальчик в коротких штанишках, с деревянным пистолетом за поясом. Новые сандалии остались на полу, пистолет отлетел в сторону, белая рубашка в синий горошек разом скомкалась. Через несколько минут она, здоровая кобыла, раскраснелась, вспотела, дыхание стало прерывистым, на больших грудях вскочили царапающие щеки два твердых коричневых соска. Откуда-то возник незнакомый запах, не вонючий, как бы щекочущий, скользящий, немного селедочный. Запах растекался по одеялу, на котором они барахтались, тревожил ноздри, норовил просочиться под язык, он отдавал сладковатым. 
Стиснутый крепкими руками он не знал, запутавшись в поспешно спущенных с него до пяток штанишках, что делать, то ли кричать и звать на помощь, то ли притихнуть и молча ждать развязки. За дверью, в ведущих в сарайчик сенцах, гремела чем-то ее мать, на дереве за окном глумились воробьи. Было стыдно и обидно, хотя он не понимал для чего и в качестве кого его использовали как вещь. Но для злой обиды этого было достаточно, вепившись пальцами в потемневшую от пота ее ночнушку, он просипел сразу утратившим звонкость голосом:
- Пусти... 
Она не слышала, хваткими пальцами продолжая молча таскать его по разгоряченным телесам, как какую тряпку по стиральной доске. За задранным вверх округлым подбородком насосом работали распухшие губы, со свистом всасывая, с шипением выталкивая резиновые порции воздуха. Трепетали крылья курносого носа, вспархивали ресницы, закатывались круглые голубые глаза. Внизу живота, между потных толстых ляжек, слякало и чавкало, измазывало сморщенную грецким орехом кожу на его яичках со спрятавшимся в них хухольком сопливыми щекотливыми выделениями. Липкая слизь растеклась до самого пупка, проникла в попу, густой запах свежей разделанной селедки становился сильнее, в груди возникло чувство страха: 
- Пусти... я маме расскажу... 
Его мать как-то говорила, что пора ей замуж, семнадцать лет стукнуло, все ростовские кобели заглядываются. Их дома стояли напротив, через улицу на краю города, она приучала давно, то конфеткой угостит, то печеньем. Он хватал гостинец и убегал, а в этот раз конфеты с пирогом остались у нее дома, в вазочке. И он не устоял, несмотря на то, что заманить было его трудно. Дед держал настоящую пасеку из десяти ульев, садовые малина, клубника, вишня, чего не было вдоволь, так это магазинного печенья с конфетами. Дед считал их баловством.
Он попытался вывернуться, засучил руками и ногами, она еще крепче вцепилась в плечи, зажала ляжками весь низ почти до пояса. Зрачки спрятались под веки, дыхание рвалось изо рта как синие газы из выхлопной трубы грузовой машины, живот и грудь ходили ходуном, с них ручьями потекли струйки пота. Казалось, она сейчас умрет. Вместе с плотным запахом страх волнами перекатывался по его телу, пропитывал насквозь, не находя выхода метался от пяток к макушке. Он закричал, сдавленно и протяжно:
- Ма-а-ама...
Освободив одну руку, она нервно шлепнула его по губам, и с еще большим старанием взялась натирать хухольком и яичками волосатый жесткий выступ со вспухшими тонкими красными двумя как бы дольками между больших, сопливых и тоже волосатых, уходящих под ее задницу складок. Посередине выпятился налившийся кровью толстый отросток, по нему она и шмыгала его писюном, все это он успел рассмотреть, когда предпринял еще одну попытку выкрутиться из захвативших его пальцев. Увиденное напугало окончательно.
- Ма-а-ма-а-а...
Жестяное громыхание в сенцах переместилось в сарайчик, где в закутке повизгивал вечно голодный и злой ихний поросенок, из горницы за дверь предварительно выгнали даже кошку, улица за окном тоже была пуста. Рот наполнился клубками слюны, он едва не захлебнулся, напрягся подтянуть под себя непослушные ноги, выдернуть кисти рук из-под прессовавших их локтей. Но это оказалось невозможно.
- Пусти меня-а... 
Она продолжала таскать его по себе все быстрее и быстрее, крепче прижимать к запылавшему огнем выступу, казалось, задалась целью втереть полностью, как морковку на терке, для этой цели горячими ладонями даже всосалась в его ягодицы, едва не раздирая попу на две части. Незнакомый запах вперемежку с потом превратился в крутую кашу, он откусывал его, смочив обильной слюной, глотал. Хапал и проглатывал, отрывал зубами и с усилием проталкивал вовнутрь, не в состоянии выкроить ни мгновения на то, чтобы позвать на помощь. Огонь от поросшего жестким волосом бугорка быстро распространялся по ее фигуре, вскоре вся она превратилась в облитую водой лежанку, от полыханья которой спасала лишь ее измочаленная ночнушка, да его промокшая насквозь рубашка. Но и эти вещи будто прополоскали в крутом кипятке, набухшие от влаги, они сковывали движения. Он растерялся окончательно, внизу чавкало, под грудью брызгал настоящей лужей в пупке ее ходивший волнами живот, с готовых лопнуть сосков норовили попасть в глаза и в рот большие соленые капли. Ноги, попка, тело до пояса стало липким, отдающим теперь тошнотворным резким запахом, кисти рук одеревенели. Ни пристукнуть кулаком, ни царапнуться. Подбородком завернув складки ночнушки, он попытался прокусить шкуру на ее боку, она оказалась скользкой и упругой, не влезающей в рот, а по волосам стучали тяжелые осатаневшие сиськи. И он сдался, горячечной щекой вмялся в ее плоть, затрясся вместе с нею, думая лишь об одном, как пошире раскрыть рот, чтобы в него влезло побольше воздуха. 
Так продолжалось бесконечно долго. Наконец, она на мгновение замерла, пальцы скрючились, ногти впились в его ягодицы, оцарапав кожу до крови и он сразу поднял голову. Огромные зрачки ее скрылись под вздрогнувшими веками, тело закостенело, от кончиков пальцев на ногах, через лохматый бугорок прокатилась крупная дрожь, сопровождаемая долгим протяжным стоном. Таким глубоким и длинным, словно из живота через рот вытянули все, что можно, она забилась в крупных судорогах. Он скрючился от ужаса, не в силах разнять зубы, закрыв глаза, снова уткнулся лицом в разом провалившийся живот, превратившийся в тряпочный: 
- Ма-а-ма-а...
С языка не сорвалось ни вопля, ни крика, лишь жалкое сипение согнало с запаянного рта соленую влагу и он притаился. Постепенно она успокаивалась, то одну, то другую часть ее обмякшей фигуры прошивали судороги, словно кто-то продергивал через ногу или плечо толстые нитки. Укрытая волосами голова завалилась набок, из-за мокрых растрепанных прядей проглядывали распухшие до неприличия губы и голубой усталый глаз. Она подмигнула им, натянуто улыбнулась, затем стащила с его попы прикипевшие к ней ладони, дрогнула животом то ли от просочившегося сквозь зубы короткого счастливого смешка, то ли от прошившей его очередной нити слабеющих конвульсий. Будто очнувшись, он пошевелил ступнями, скорчив тошнотную гримасу, с трудом отклеился от ее пупка. Руки по прежнему были ватными, ноги не слушались, ставший ненавистным приторный запах забивал ноздри, кружились стены, окно и пол. Он заставил себя сползти с кровати, подтащил вверх штанишки, застегнув на пуговицу, принялся заправлять в них длинные полы рубашки. 
- Подожди, сейчас я встану и подмою тебя, - с хрипотцой в голосе, ласково попросила она. - Не сердись...
Опустив короткий чубчик, он молча сопел над выскочившими из гнезд пуговицами, затем нагнулся, собрал сандалии. Они разбегались, не хотели налезать на пятки, он пальцами оттянул края жесткой кожи и просунул в них ступни.
- Ты же понимаешь, что я всего лишь побаловалась? Ну... мы поигрались.
Откинув завиток волос с ресниц, она повернулась к нему, губы плохо ее слушались, слова звучали с пришепетываниями и с вызывающими рвоту подслякиваниями, от которых у него начинали подергиваться щеки. Он немо продолжал приводить себя в порядок, скрипнув кроватью, она вскочила, быстро натянула трусы и тронула его за плечо:
- Пойдем к умывальнику.
Он отшатнулся, поискал глазами деревянный пистолет, с которым пришел, его нигде не было, а на столе в вазе лежало печенье и его любимые ириски. Из газеты она быстро свернула кулек, опрокинула в него вазу:
- Возьми, я обещала тебя угостить.
Не переставая нашаривать игрушку, он увернулся. Она стояла со злостчастным пакетом на вытянутых ладонях, еще в плену непонятных чувств, вздрагивающая, расслабленная с просачивающимся изнутри довольством, и с каким-то воловьим взглядом огромных голубых глаз. Наконец, он заметил пистолет далеко под столом, быстро опустился на корточки. 
- Ты никому об этом не расскажешь? - негромко попросила она в спину. - Мы всего лишь поигрались, что в этом плохого?
Засунув оружие за пояс, он юркнул под ее руками, с разбега ударился в дверь. Обитая клеенкой, та со скрипом открылась, пропуская сначала в захламленные сенцы, затем на залитую солнцем, кричащую ребячьими голосами и передравшимися воробьями, улицу. 
Он и не думал ничего рассказывать, он понимал, что это стыдно, хотелось одного, добежать до уличной колонки и звонкой, тугой, ледяной струей смыть и приторную слизь, и тошнотворный запах. И необъяснимое пока чувство вины за произошедшее с ним, ведь это он был виноват, ему хотелось конфет с печеньями, которые дома были не всегда.
...Он развалился в плетеном кресле на открытой веранде на втором этаже собственного особняка недалеко от Рублевки. Поворачивая играющий острыми гранями хрустальный бокал вокруг оси, старался поймать на замысловатый ребристый рисунок как можно больше солнечного света. В глубине бокала чуть колыхалось французское "ВВ Клико", бутылка которого возвышалась на середине накрытого белоснежной скатертью изящного стола из карельской березы. Вечерело, было тепло и уютно. Легкий ветерок алыми огоньками вспархивал на конце длинной сигареты в унизанных дорогими серебряными перстнями пальцах сидящей напротив молодой особы. Он отметил про себя, что приталенное платье до пола однотонно бежевого цвета с глубокими вырезами спереди и сзади идет к обрамленному светлыми локонами бледно розовому лицу миловидной женщины. Вокруг высокой шеи тусклым сиянием сочилось ожерелье из крупных жемчугов, покачивались в умащенных кремами продолговатых ушах оправленные в серебро жемчужные подвески. На верхние веки был наложен серебристый макияж, профессионально обработанные длинные ногти покрывал такого же цвета лак. В лучах солнца, коснувшегося вершин густого леса за спиной женщины, она походила на забранный в серебро средиземноморский рапан - такая же переливчатая и холодная. Стряхнув пепел в изящную, ввиде медузы, хрустальную пепельницу, она затянулась, через выразительные губы выпустила дым. Вскинула зеленые глаза на одетого в белый костюм, с проседью на висках, собеседника и усмехнулась раскованной усмешкой человека из высшего общества:
- Ну-ну, и что было дальше? Надеюсь, сейчас ты не занялся оправданием своей распущенности? 
- Ты сама попросила меня рассказать о первых сексуальных опытах мальчиков, - пожал плечами мужчина. - Наверное, тебе наскучило все вокруг, а в живых откровениях на подобную тему всегда можно найти лакомый кусок и для себя.
- И насладиться им вместе с рассказчиком, - с удовольствием согласилась женщина. Подняв такой же бокал, отпила немного вина, посмаковала его под языком и вновь с интересом посмотрела на своего друга. - Итак, мальчик решил подмыть себя сам ледяной водой из уличной колонки, надо заметить, уже в то время у него проявился характер. А что потом?
Окинув окрестности задумчивым взглядом, собеседник посмотрел на благородный перстень с черным камнем на среднем пальце правой руки. Словно в непроницаемой глубине редкого куска дикой уральской породы мог ясно увидеть свое прошлое. Так, наверное, во тьме веков поступал библейский царь Соломон. Когда оттуда однажды воззрилась на него сама смерть, перстень слетел с морщинистой руки, покатился по каменному мозаичному полу. Сумевший собрать все двенадцать разрозненных моисеевых колен в единое царство, старый монарх поднялся с трона, прошествовал за полученным в наследство от отца единственным сокровищем. Из каменного омута на него неумолимо продолжала пялиться смерть. Соломон перевернул перстень другой стороной, увидел никогда не замечаемую раньше полустертую надпись. Сощурив слезящиеся глаза, всмотрелся в написанное, зашевелил старческими синюшными губами, и властно вскинул увенчанную короной седую голову. Надпись гласила: И это пройдет! 
Мужчина не думал ни о чем подобном, просто черный цвет обладал свойством притягивать к себе взгляд. Машинально коснувшись пальцами открытого лба, он снова ушел в себя.
...Наверное, с этого эпизода расцвели его сексуальные приключения, тогда семнадцатилетняя соседка разбудила его половые инстинкты, и он начал жить с ними. Через много лет родная сестра как-то выговорила, что стала невоздержанной из-за него, он обожал, когда ему исполнилось лет десять, а ей стукнуло четыре, снимать с нее трусики и копаться пальцами в ее половом органе, возбуждаясь от исходящего от него запаха. Он не предпринимал попыток ввести туда член - писюн даже не реагировал, скорее, он не осознавал что к чему и для чего предназначено, а объяснять было некому. Отца не помнил, дед вскоре умер, а у младшей сестрички папка оказался другой, отчиму он изначально показался обузой, может быть поэтому и учиться отдали с шести летнего возраста. Его тревожил, заставлял играть воображение яркими красками только вид припухших губ да влекущий этот запах, похожий на запах разделанной, с молокой, селедки. В те времена морепродукт не считался дефицитом, часто появляясь на столе. Сестра терпеливо ожидала, пока он насладится вдоволь, стойко переносила боль от краснеющей, вспухающей нежной плоти. И ни разу не предала. Пальцем он добирался лишь до препятствия, дальше углубляться не решался, боясь повредить что-то внутри. Чувства блаженства от щекотливого, приятно слякающего живого отверстия оказывалось достаточно, чтобы получить ни с чем не сравнимое удовольствие. 
Еще они с одноклассницей с параллельной улицы, это было до сестры классе в третьем, возвращаясь из школы, забирались в высокие заросли лопуха, забрасывали портфели и, сняв штанишки, принимались показывать друг другу детородные органы. Было жутко интересно, чем они различаются. Потом одноклассницу сменили соседские девочки, он выбирал одну из играющих на улице подружек, заводил в заросли тех же высоченных лопухов и начинал млеть от вида розовых пухлых складок между их ног. До пятого класса все проходило гладко.
Но однажды кто-то проговорился. Отцы с матерями взялись недобро коситься в его сторону, оборазовался вакуум, любопытство пришлось умерить, чтобы избежать угроз с крутыми подзатыльниками. Он стал плохо учиться, не слушаться домашних, мучился от охватывающих его чувств, залезал рукой в штаны, разминал пальцами становящийся жестким хухолек. Удовлетворения не наступало все равно. По счастью, скоро все замялось, видимо, сами родители не забывали, что интересовались в детстве противоположным полом не меньше. Взрослые лишь предупредили, если что произойдет с их дочерьми, пусть пеняет на себя, но кроме "гляделок" они ничем больше не занимались. Он успокоился, возобновил походы в лопухи со страхом и затаенным желанием входящими в его проблемы девочками, лишь сестру под суровым взглядом отчима выбросил из головы напрочь. Навсегда. 
Так продолжалось целых два лета. Именно в те времена он приобрел необычную для небольшого городка приставку к имени Дока, подкинутую родителям одной образованной и все понимающей тетей. "Ох, и дока!"- говорила она, не сводя с него, вымахавшего выше сверстников, липучего взгляда. От природы блудливые глаза ее" норовили задержаться на вечно растопыренной его ширинке, привычное с пеленок "юрчик-огурчик" разом испарилось, уступив место Доке, и еще имени Юрон, опять произносимой соседями с тайным подтекстом, поначалу вызывавшим чувство стыда и протеста. А вскоре в чем-то уравнявшем как ни странно со взрослыми, одновременно напрочь отгородившем высокой стеной от недавно доступных подружек. Они принялись обегать его десятой дорогой, словно со званием Дока, их Юрон вырвался из понятного для них детства. Выходы сексуальному напряжению теперь нужно было искать в других плоскостях...
- Дока Юрон, - когда рассказчик на минуту смолк, немного с сарказмом произнесла женщина хорошо поставленным бархатным голосом. Повторила, как бы прислушиваясь. - Дока Юрон... Докаюрон...
- Почти Декамерон, - низким баритоном подсказал сравнение мужчина. Отпив небольшой глоток вина, властными серыми зрачами пошарил по бюсту собеседницы, четко обрисованному складками платья. Спросил. - Разве ты против? 
- Ну что ты, - гася окурок в пепельнице, живо откликнулась она. - Я лишь удивляюсь почти точному совпадению с названием всемирно известного гениального произведения. Это говорит о том, что мир не только неповторим, но и повторим, он как бы однороден. 
- Вот именно, как там, кажется, у Экклезиаста - все течет, все меняется. И все повторяется... возвращается на круги своя. 
- ...добавил от себя последнее Докаюрон. Впрочем, Экклезиасту, царю Соломону, всем библейским пророкам возразить тебе возможности нет, - махнула рукой собеседница. Обернувшись, прищурилась на начавшее краснеть солнце над лесом, затем как бы ненароком заглянула в проем, ведущий в спальню с роскошной итальянской мебелью. И сразу распрямилась, сосредоточила внимание на серебряной зажигалке. - Так какому из способов Дока отдал предпочтение, чтобы выбраться из щекотливого для себя положения? Надеюсь, у него не мелькнула мысль о монашестве? Это было бы печально.
- Только этого не доставало, он уже успел втянуться, - мужчина солидарно ухмыльнулся. - Даже если представить, что кто-то в то время занялся бы половым его воспитанием, он вряд ли бы осознал порочность своих забав, тем более, что по гороскопу принадлежал к самому сексуальному знаку. Он был Скорпионом. 
- О да, этот знак серьезный, - согласно кивнула женщина. - Ну и чему дьявольски изощренному современный Докаюрон все-таки отдался во власть?
Повертев в пальцах пачку дорогих сигарет, мужчина молча отложил ее на стол, тыльной стороной ладони провел по волевому подбородку. Резко очерченные губы чуть покривились...
В двенадцать лет Дока вдруг ощутил, что писюн настроился вставать не только тогда, когда испытывал желание помочиться, но от изредка посещавших во сне ярких сексульных картинок. Воображение все чаще рисовало никогда не виденные наяву объемные красочные эпизоды из интимной взрослой жизни. Он носился по воздуху, по голубому небу, за девочками, за обнаженными прекрасными женщинами, не смея к ним прикасаться, получая удовольствие от округлых форм, от абсолютной доступности, издалека. Они жаждали ласкаться, целоваться, завлекали игривыми движениями и взглядами, раздвигали ноги, чтобы получше рассмотрел розовые аккуратные складки между ними. Он просыпался, руки ныряли под одеяло, тянулись к торчащему писюну с напрягшейся кожей, закрывающей головку тугим мешковатым капюшончиком. Морщась от неприятных чувств, пытался закатать чехольчик вниз, чтобы освободить синюшную от натяжения верхнюю плоть. Иногда это удавалось, кожа жесткой резинкой сжималась под головкой, образуя петлю, заставляя страдать от невыносимой рези. Но с каждым разом петля ослабевала, становилась мягче, и все равно, зуд был нестерпимым. Он решил изменить способ игры, зажав писюн между ладонями, взялся катать его туда-сюда, надавливая подушечками сильнее, костенея от усердия сам. Было больно, щекотно и... приятно. Девочки перестали интересовать, когда выходил на улицу, он испытывал перед сверстниками и взрослыми чувства позора и неловкости больше за тайные упражнения с членом, нежели за желание как прежде затащить подружку в широколиственные лопухи. 
И тут заприметил странный парадокс, повзрослевшие девочки теперь сами стремились найти повод для того, чтобы оказаться с ним наедине. Мальчиков по прежнему интересовали лишь игры в войнушку, в прятки, в лапту, они только начали смущенно сторониться косичек с платьицами. У девочек же под сарафанчиками вдруг взбугрились небольшие твердые холмики, которые у них словно постоянно чесались, они стеснялись, и норовили покрепче потереться ими с пацанами постарше. Но дело в том, что за то непродолжительное время, пока он привыкал к новому способу самоудовлетворения, в его организме тоже произошли неожиданные перемены. Теперь он избегал девочек не только из-за частой несговорчивости последних, он начал их бояться. Жажда окунуться в незнакомый сексуальный мир не покидала его никогда, да красочный мир этот представлялся уже по другому. Он стал казаться опасным. 
С каждым днем желание получить удовольствие становилось сильнее, удерживало лишь одно, после онанизма просыпался жгучий стыд. Щеки принимались пылать, глаза неестественно блестеть, а колени от напряжения подрагивать - ни попасться на глаза матери с отчимом, ни выбежать на улицу к пацанам. Натертый шершавыми от работы по хозяйству ладонями, член горел синим пламенем, как та палочка, с помощью которой древние люди добывали огонь. Вдобавок, кожу ранили грубые складки на трусах. Эти обстоятельства выводили из себя, Дока превращался в нервного, грубого пацана, которого опасались лишний раз потревожить даже родные люди. 
Как-то поздним вечером, когда пацаны с девчатами разбежались по домам и на бревне для посиделок остался один конопатый друг, между ними произошел откровенный разговор. Друг поведал, каким из способов удовлетворяет себя, Дока признался, что онанирует, но расслабухи, о которой слышал от взрослых парней, ни разу не испытал. Те хвастались, что кончали в полный рост, молофья хлестала с конца как из ведра, а ему, когда он катает писюн между ладонями, лишь щекотно. Неожиданно друг наклонился, расстегнул ширинку у Доки на штанах, нашарив хухолек, упал на колени и начал его сосать и обсмыгивать не хуже теленка, поймавшего коровью дойку. Было щекотно и стыдно одновременно, к тому же, никаких чувств нигде не зарождалось, ни в яичках, обязанных взорваться струей молофьи, ни в животе, ни в груди. Хорошо, что странный спектакль продолжался недолго, друга позвали с едва различимого за палисадником крыльца, он ушел, не забыв спросить, понравился ли новый прием. Признавшись, что не испытал ничего, Дока засобирался домой тоже. Друг намекнул, что у себя он достает, согнется в кольцо и сосет, если есть желание, может продолжить, но Дока отказался, не захотев лишний раз испытывать гнетущее чувство стыда. Тем более, что из затеи все равно ничего не получилось. 
Однажды, спрятавшись, как всегда, в обвитой плющом беседке посреди сада, он настроился уже закончить онанировать, удовлетворение в очередной раз показалось слабым. Как вдруг почувствовал поднимающуюся снизу странную волну, она расширялась, неумолимо захватывая тело, на лбу выступила крупная испарина, руки и ноги свело. Дока испугался, зубы сцепились, горло перехватило, он так и застыл с торчащим из ширинки членом с по прежнему не открывающим головку кожаным капюшончиком. Добравшись до темени, волна ударилась о него, пошумела пеной, откатываясь под вторую, за ней третью, Дока с трудом держался на ногах, его выворачивало наизнанку. Как и возникло, волнение начало угасать, телом принялась завладевать сонная расслабуха, лишь продолжал дергаться напрягшийся писюн. Дока склонил голову, из сморщенного верха капюшончика выползла прозрачная капелька, набухая, скользнула вниз, зависла чистой соплей на тонкой ниточке. Он осторожно подцепил ее пальцем, поднес к лицу, капля оказалась липкой и душистой. Страх уходил, все существо окунулось в приятное чувство умиротворения, какое испытывал только на руках матери, когда та укладывала его спать. Он понял, что впервые по настоящему кончил, а до этого случая насиловал себя, натирал писюн до состояния обуглившегося в костре сучка. И лишь теперь, в начале осени, когда до тринадцатилетия осталось меньше двух месяцев, это произошло само собой. 
И пришла первая любовь. После года учебы в расположенном в другом городе ремесленном училище, Дока приехал на летние каникулы. Никто не собирался кормить его, как других пацанов, до окончания десяти классов, нужно было помогать семье деньгами. Дока не помышлял бросать учиться, осознавая, что учение расширяет кругозор, дающий возможность приподняться над сверстниками. Получив в дневной школе аттестат о семилетнем образовании, перешел в восьмой в вечернюю школу рабочей молодежи, одновременно работая на местной хлебопекарне слесарем. Лишь отпахав год, поехал поступать в ремесленное, даже там после занятий настраиваясь сразу на уроки в классах при училище, шагая в ногу с бывшими одноклассниками. И вот теперь, в парадной сатиновой гимнастерке, в черных брюках клеш, с кожаным с блестящей пряжкой ремнем на поясе, он выпендривался перед сверстниками как вошь на гребешке. Пацаны примеривали его заломленную по особому фуражку, девчата трогали пальцами белый стоячий воротник и маленькие сверкающие пуговицы. Дока разрешал, в пятнадцать лет быть во главе необузданной уличной ватаги дано было не каждому. Снова он оказался в центре внимания, снова наслаждался властью... 
- Интересной личностью был этот Дока, не как все, - задумчиво проговорила молодая женщина, внимательно слушавшая собеседника. Облокотившись локтями о скатерть на столе, она повертела в руках замысловатую зажигалку. - Половое созревание у него произошло одновременно с возрастными изменениями у девочек, скажем так, из коротких платьиц они вырастают раньше мальчиков. Если основная масса мужчинок еще не эти самые мужчинки, то большинство их сверстниц уже в полном смысле девушки со всеми вытекающими отсюда последствиями. 
- Именно так, дорогая. Дока не только сумел вымахать вверх, но и стал дееспособным быстрее однокашников, несмотря на то, что половые чувства у них проснулись практически в одно время, - мужчина открыл пачку с сигаретами, выдвинул одну наполовину и снова втолкнул обратно. Побарабанил пальцами возле фигурной ножки хрустальной вазы с фруктами, как бы осознав, чего потребовал его организм в данный момент, поднес к изогнутому носику сифона толстостенный стакан, впрыснул в него газированной воды. Отпив глоток, промокнул рот тисненной салфеткой. - Но не это главное, интересно другое, почему после того, как стал заниматься онанизмом, он начал избегать девочек? По идее все должно было бы произойти наоборот.
- Здесь я не согласна, - женщина вспорхнула ресницами в его сторону. - Думаю, поначалу он стал получать удовольствия больше от онанирования, нежели от простого рассматривания розовеньких долек под трусиками. А потом, когда созрела сперма, осознал, что превратился в мужчину, то есть понял, что может нанести девочкам не только обыкновенный вред, но и оплодотворить их. А это уже и тюрьма и общественное порицание, которое по силе воздействия даже превосходит несвободу. Отсюда стыд за раннюю взрослость, и страх перед настоящей ответственностью.
- Может быть, - пощелкав ногтем по стакану, раздумчиво протянул мужчина. Скинув пиджак, он повесил его на выгнутую спинку кресла. 
Вдали, за кольцевой дорогой, красовались лужковские разноцветные высотки, будто между серопанельными разноэтажными кубами с невзрачными крышами кто-то надумал развести поставленные на попа фигурные, усаженные в беспорядке цветами, каменные клумбы. Перед ними роились мурашами из нескончаемых потоков автомашин, размеченные по европейски, современные широкие автобаны с подвесными развязками, одноопорными легкими мостами и бесконечной лентой железных разделительных перил посередине. Москва все больше начинала походить на пригород одной из мировых столиц, конечно, не Дефанс у ног сир де Пари, не бельгийский крохотный Брюссель, не серенький низкорослый Амстердам у залива Северного моря. Оба последних города почему-то представлялись ему в деревянных башмаках, которые носил, допустим, Рембрандт, или другой известный фламандец. И не по прежнему мрачноватый, отрывистый герр Берлин. Это был скорее пригород слепящего глаза азиатским роскошным уродством китайского Гонконга с поддержанием все-таки европейского порядка. Или малайского Сингапура на полуострове Малакка, когда смотришь на него со стороны моря с борта опять же китайской джонки. Все перечисленные города мужчина успел посетить, когда раскручивал свой бизнес, интересного в них он ничего не отметил, везде люди были как люди с одними и теми же проблемами на всех. Разве что в Европе бросалось в глаза в первую очередь бережное отношение к истории собственной, во вторую, вытекающее из этого личное достоинство. 
Мелодично напомнил о себе брошенный под правую руку сотовый телефон, сказав пару слов, мужчина выключил его. Собеседница, посверкав зажигалкой, отложила ее в сторону, сплела длинные пальцы рук. 
- Но мы отвлеклись, - с интересом в глазах посмотрела она на мужчину. - Итак, у него проснулась первая любовь. К кому? И кто она такая, сумевшая заменить собой суррогатное увлечение сексом?
- Тебе по прежнему интересно? - переспросил он.
- Очень. 
- Тогда слушай дальше...
Отзывы о произведении

Чтобы оставить отзыв и оценить произведение, необходимо зарегистрироваться.

Отзывов пока нет