Разместить

Цифровая Витрина

Главная О нас Услуги


Загадка о русском экспрессе




Аннотация

Первая мировая война. Канун Брусиловского прорыва. На передовой русские перехватывают голубя со шпионским сообщением. Но этой же ночью в нашу траншею врываются немецкие чистильщики окопов. Целью этих отборных головорезов является захват ценной депеши. По счастливой случайности они её не находят, но становится понятно, что в русском штабе есть предатель. Найти таинственного «крота» нужно во что бы то ни стало. Наша разведка распускает слух о том, что скоро в оcобом личном салоне-вагоне командующ



Сумма: 100 ₽

Приобрести










Читать книгу онлайн
(Ознакомительный раздел)







Глава 1 Ефрейтор Иван Боков не зря считался лучшим в роте стрелком. На закате дня он сумел подстрелить почтового голубя, перелетающего наши позиции… Дело было так: Боков находился в охранении с молодым солдатом из недавнего пополнения Ващенкиным. В тишине, наступившей после многих часов вялой перестрелки, Боков вдруг отчетливо расслышал хлопанье птичьих крыльев и удивился, ибо знал, что птицы не любят войну. Даже веками круживших над полями битв в ожидании мрачного пиршества падальщиков – черное воронье, коршунов, галье, – и тех отпугивал запах, оставшийся после прокатившейся неделю назад по этим местам грязно зеленой волны отравляющих газов. Минуту солдат стоял не шелохнувшись; ему не сразу удалось отыскать глазами на фоне стремительно темнеющего неба маленький юркий силуэт быстрокрылого курьера. Пернатый странник приближался со стороны нашего тыла и направлялся в сторону австрийских позиций. Боков вскинул винтовку. Первой своей пулей он метил в голову птицы, но, кажется, не попал, ибо голубь продолжал лететь, только стал уклоняться в сторону. Можно было подумать, что умная птаха сумела оценить всю степень грозящей ей опасности и старалась облететь стрелка стороной. Она уже находилась почти над нашими окопами. Менее опытный стрелок посчитал бы дело безнадежным. Но Боков быстро передернул затвор и снова начал целиться еще до того, как вылетевшая дымящаяся гильза упала к его ногам. Теперь он пристроил мушку прицела примерно посередине трепещущего в воздухе тельца птицы и, сосредоточившись, стал ровно, с безупречной плавностью давить на курок. Винтовка снова дернулась в руках. Еще мгновение Иван сомневался, но вот от голубя полетели перья, и он стал падать, точно тряпка. Боков, не раздумывая ни секунды, перемахнул через бруствер. Уже на бегу, не оборачиваясь, опытный солдат велел своему молодому напарнику оставаться на месте. Голубь упал шагах в тридцати от наших окопов, вблизи проволочных заграждений. Но и до австрийских позиций отсюда тоже было рукой подать. Быков рассчитывал, что ему удастся понахалке схватить свой трофей и вернуться раньше, чем противник опомнится и откроет по нему огонь. Когда ефрейтор подбегал к голубю, тот был еще жив: трепыхался, поднимал крыло. Но едва Боков поднял с земли окровавленное теплое тельце, как со стороны австрийцев послышались хлопки одиночных винтовочных выстрелов. Это часовые в неприятельских окопах заметили русского на ничейной земле и подняли тревогу. Поблизости от Бокова прожужжали несколько пуль. Затем ухнула трехдюймовка. Над головой смельчака с густым воем пронесся снаряд. Впрочем, этот начиненный взрывчаткой «чемодан» предназначался не одинокому смельчаку, шныряющему по ничейной земле. Таким образом только севшие ужинать австрийские офицеры демонстрировали свое недовольство русским командирам, нарушившим заведенное меж ними джентльменское правило: не беспокоить друг друга после определенного часа. Не мешкая более ни секунды, солдат припустил к своим окопам. Он едва успел запрыгнуть в траншею, как за спиной у него сердито застрекотал «проснувшийся» пулемет. Шагая, пригнувшись, по траншейным переходам, Боков еще издали, услышал тихий звук граммофона. На него потянуло дымком с аппетитным ароматом жареного мяса – запахом фронтового благополучия. За очередным изгибом траншеи ефрейтор наткнулся на поручика Петра Гурдова, цветущего вида мужчину сорока двух лет. Гурдов являлся помощником командира роты и должен был обо всем тому рапортовать. Гурдов служил в армии уже восемнадцать лет, но лишь шесть из них офицером. Выходец из унтеров, он хорошо знал все тонкости пехотной службы и представлял собой тип офицера «армейский служака». Как кадровый военный, Гурдов воевал с первых дней войны. Новый же командир роты, которому Гурдов подчинялся, пороху не нюхал совсем. Только по причине того, что в первые два года кровавой бойни русская армия лишилась цвета своего кадрового офицерского корпуса, на передовую – в окопы – стали попадать отставники из придворных гвардейских полков, штабные теоретики, а также призванные на службу из запаса штатские и зеленые юнцы – выпускники ускоренных офицерских курсов… Гурдов внимательно выслушал доклад ефрейтора и осмотрел птицу, однако привязанное к ее лапке послание отвязывать не стал, предоставив это почетное право командиру роты. Когда ефрейтор вслед за поручиком вошел в офицерский блиндаж, он увидел намыленного командира роты штабс капитана барона фон Клибека, сидящего в большой ванне. Эта походная офицерская купальня, сделанная из отличного чугуна, всегда следовала за ротой в обозе. Обозники называли ванну «гаубицей» за огромный вес и – по старой памяти – за бесполезность в бою – в армии еще не забыли страшный снарядный голод первых лет войны, когда русские пушки не могли отвечать на ураганный огонь неприятеля из за удручающего снабжения боеприпасами. Стоящий над бароном денщик с георгиевским крестом на груди по команде штабс капитана подливал в остывающую воду кипяточку из большого медного чайника и рассказывал о солдатском житие: – А в четырнадцатом году, конечно, сытнее жилось. По фунту мяса в день отваливали на рот, да по четверти фунта сала, хоть брюхо лопни. Зато в штыковую ходили на бодром «ура». В рукопашной немцам да австриякам с нами было не сладить. Да а… широко жили. И воевать силенок хватало, и по бабам бегать. И мысли в голове веселее были. – А теперь, выходит, не так весело стало? – спросил своего денщика намыленный командир роты. – Да какое уж там веселье, ваше благородие Отто Федорович, – на перловке то, на пшенке, да на плесневелых сухарях! Хоть бы кашу салом заправить, – вздыхал за товарищей совестливый вестовой. Сам то он, служа при офицерах, не прозябал на скудных харчах. Однако за своего брата окопника переживал и надеялся открыть глаза ротному на тяжелое положение вверенных тому солдат. Штабс капитан фон Клибек прежде служил в гвардии в Петербурге. В 1913 году перед самой войной барон вышел в отставку в чине поручика и несколько лет прожил в столице беспечным состоятельным бонвиваном. Нынешнее тяжелое положение на фронте, острейший дефицит офицеров вынудили командование выискивать все возможные резервы, чтобы заполнить тысячи образовавшихся в ротах, батареях и эскадронах офицерских вакансий. Так барон вновь попал на службу, попутно сменив погоны гвардейского поручика на пехотного штабс капитана. Дело в том, что в обычные армейские части гвардейские офицеры назначались с повышением на один или два чина. Штабс капитан сидел в ванной весь в мыле, с блаженно закрытыми глазами. По этой причине он не мог видеть тихо вошедшего в блиндаж своего заместителя. А воспитанный в почитании начальства, бывший унтер офицер Гурдов молча ожидал возле двери, не решаясь прерывать разговор командира. Наконец денщик аккуратно вылил на плешивую голову штабс капитана ушат теплой воды, барон открыл глаза и наконец заметил Гурдова. – Ах, вы уже вернулись, Петр Григорьевич! – немного театрально, с легкой аристократической картавинкой воскликнул фон Клибек. – Ну что, выяснили, из за чего австрийцы вместо того, чтобы поедать свои венские антрекоты и запивать их пивом, послали нам пятнадцатифунтовую «ноту протеста»? Поручик Гурдов подробно отрапортовал штабс капитану о случившемся. Поднявшаяся по вине ефрейтора перестрелка была ему прощена командиром роты, едва штабс капитан понял, что на его участке фронта перехвачен почтарь, несший противнику шпионское донесение. Пока командир вылезал из ванны, пока позволял денщику заботливо вытереть полотенцем свое белое и рыхлое, как у купчихи, тело, а потом помочь надеть на себя махровый халат, пока неторопливо отвязывал письмо от лапки голубя и читал его при свете керосиновой лампы, Боков деликатно осматривался. Офицерский блиндаж был глубоким и сухим. Перекрыт в три наката шестивершковыми сосновыми бревнами, положенными вперекрест. Деревья с такими крупными «калиброванными» стволами в окрестных лесах не росли, их специально доставили к линии фронта по железной дороге, а далее наемными крестьянскими подводами. Бревна были стянуты меж собой проволокою. Сверху на них был насыпан слой земли в четыре аршина. Под такой надежной крышей господа офицеры могли спокойно переждать любой артиллерийский обстрел. Только прямое попадание тяжелого снаряда могло превратить это великолепное убежище в привилегированную братскую могилу. Впрочем, об опасности за такими толстыми стенами как то забывалось. Внутри блиндажа было так тепло и уютно, что и война отсюда должна была восприниматься совсем не так, как из грязных, сырых нор, в которых ютились по ночам и в непогоду простые окопники. Даже зажиточный крестьянин позавидовал бы тем удобствам, с которыми господа офицеры обустраивали свой быт на передовой. Стены блиндажа были обшиты жердочками, пол здесь был не земляной, как в солдатских укрытиях, а настлан досками. Имелась печка, которая в холодную погоду обогревала землянку так, что она становилась теплей и уютней любой городской комнаты. Между толстыми столбами, придерживающими крышу, прилажены полки с книгами. На вешалках висят шинели, фуражки, шашки, кобуры, полевые сумки, полотенца. Каждая офицерская кровать отделена занавесочкой. Получается вроде своего отдельного закутка, где вечером уставший от людей «Ваше благородие» может побыть наедине с собой, почитать книжицу. Неслыханная роскошь для солдата, который обречен всегда находиться на виду у сослуживцев. Да и пахло тут не грязными портянками и махоркой, а хорошим одеколоном и ароматным турецким табаком. Перед самым приходом ефрейтора господа только отужинали. Прислужники из солдат бойко убирали с самодельного стола тарелки с остатками гарнира и жареного мяса, вытирали стол, меняли скатерть. Взамен они расставляли фарфоровые чашки, сахарницы, вазочки со сливочным маслом и джемом. Раскрасневшийся от напряжения рыжий ординарец с угодливой улыбкой тащил согретый трехведерный самовар. Другой нес бидон с только что надоенным молоком. Господа предпочитали пить чай и кофе с молоком, поэтому для них в ротном хозяйстве держали двух дойных коров. Пока все готовилось для чаепития, офицеры сгрудились возле командира и с любопытством рассматривали перехваченное донесение. Только мужчина с погонами вольноопределяющегося на простой солдатской гимнастерке продолжал лежать на раскладной офицерской кровати, демонстрируя всем своим видом, что ему дела нет до события, которое внесло какое то разнообразие во фронтовые будни. Не обращая внимания на оперный бас, вырывающийся из огромной трубы граммофона, он задумчиво перебирал струны гитары с большим красным бантом на грифе, устремив отрешенный взгляд в потолок. Это был Сергей Сапогов – ротный писарь. * * * Слушая, как убивший голубя ефрейтор отвечает на вопросы офицеров, Сергей заметил, что тот делает незаметное различие, деля офицеров на «настоящих» и «прочих». Настоящими для него были, конечно, командир роты, поручик Гурдов и подпоручик Чернышев. Их он уважительно именовал «вашблагородь». К бывшему же бухгалтеру прапорщику Кривошеину, который был призван в армию из запаса, Боков обращался просто «вашбродь», не особо напрягая язык. А так как Сергей был всего лишь вольноопределяющимся, то есть формально обыкновенным рядовым, то по справедливости не имел права даже на «вашбродь». Ведь экзамена на офицерский чин Сергей по причине крайней рассеянности не сдал и даже полного университетского курса, дающего право в военное время на чин прапорщика, не окончил. Вот и выходило, что место в офицерском блиндаже он занимал не по праву. Не имея таланта руководить людьми и смирившись с мыслью, что даже крохотные звездочки прапорщика никогда не упадут на его пустые погоны, Сергей знал, что стоит ему тоже задать вопрос ефрейтору, и он услышит в свой адрес пренебрежительное «вашбродь». Поэтому пока шел расспрос Бокова, тридцатисемилетний мужчина продолжал бренчать на гитаре и считать бревна в потолке, делая вид, что история с голубем ему не интересна. Однако за показным равнодушием клокотал Везувий. А тут еще, отвечая приятелю Сергея – Юлику Никонишину, ефрейтор вдруг почтительно назвал его «вашблагородь». А ведь Юлик тоже был вольноопределяющимся, как и Сергей! Как тут было не позавидовать Никонишину. В свои двадцать три года Юлик уже командовал взводом, и успешно командовал! Две недели назад штабс капитан послал в штаб представление на присвоение Никонишину чина подпрапорщика. Все в нем: военная подтянутость внешнего облика, отчетливость походки и жеста, немногословная деловитость тона, умение быстро и точно выполнять приказы и самому добиваться от подчиненных беспрекословного повиновения своей воле, делало его стилистически настолько близким офицерам, что они быстро приняли его за своего. В Сергее же здешние офицеры видели человека сугубо штатского, лишь волею сложившихся обстоятельств занесенного на войну. Почему так происходило? Возможно, из за внешней непохожести Сапогова на профессиональных военных, из за его слишком свободной для армии манеры вести себя. Нет, все таки правильно он сделал, что при поступлении в роту скрыл от новых сослуживцев, что до войны работал в Париже дамским портным! А не то офицеры точно бы за глаза прозвали его «белошвейкой» или кем то в этом роде! Чтобы не стать абсолютным посмешищем в глазах профессиональных вояк, Сапогов врал, что служил инженером на французском заводе. Поддавшись не слишком высокому мнению своих заместителей о новичке, командир роты штабс капитан барон фон Клибек решил, что больше проку от странноватого «француза» будет не на строевой должности, а среди кип бумаг в ротной канцелярии. Так как «употреблять строевых офицеров по интендантской части строго запрещалось, то командир посылал Сапогова с разного рода хозяйственными поручениями в ближайший тыл. Большее унижение для Сергея придумать было сложно. Ведь он был болезненно самолюбив, горд и хотел воевать, а не мотаться по окрестным хуторам, покупая продукты для офицерского стола и нанимая мужичков для разных фортификационных работ. А ведь он носил шинель с самого четырнадцатого года! Начало войны застало Сапогова в Париже. Однако он не стал в панике осаждать русское посольство, подобно другим соотечественникам, требуя своей отправки домой. Вместо этого Сергей вступил во Французский иностранный легион. Затем недолго – до ранения – воевал в составе прибывшего на помощь союзникам русского экспедиционного корпуса. Сергей храбро дрался во Франции, отважно бросался во все атаки. Даже был представлен к французской медали, а немного позже и к русскому солдатскому Георгию, но по неизвестной ему причине не получил ни первого, ни второго. Все наградные документы на него затерялись в штабных канцеляриях, что случалось на войне сплошь и рядом. Сергей вечно страдал от бесчисленных хворей, но, будучи болезненно самолюбив и горд, героически их преодолевал. Во Франции он заработал «траншейную стопу» по причине своих скверных сапог. Из за долгого нахождения в холодном и сыром климате и невозможности как следует просушить обувь и одежду у него начали гнить ступни и одновременно развилось воспаление легких. Но пока были силы, доброволец старательно скрывал свои страдания от командиров, чтобы не попасть в тыловой госпиталь. Он продолжал находиться на передовой, пока однажды не потерял сознание. Лечение продолжалось полгода. После госпиталя Сапогова отправили в Россию. Из за хромоты его признали негодным к службе. Но он добился, чтобы его снова отправили на фронт. И все для того, чтобы стать «канцелярской крысой»! Сергей чувствовал, что прорва бесчисленных приказов и распоряжений вот вот засосет его, словно трясина. Вроде как рота сидела в обороне, и ничего существенного не происходило, а документов требовалось составлять все больше и больше. Сергей просил и требовал, чтобы его перевели на боевую должность. Однако штабс капитан и слышать ничего не хотел. Он уже успел оценить красоту почерка нового своего канцеляриста и почти дружески говорил неугомонному подчиненному: – Ну какой из вас вояка! Посмотрите на свои руки: они же созданы, чтобы держать перо, а не оружие. Тогда Сергей пытался мальчишескими выходками доказать командиру свою храбрость. Тем более что сам штабс капитан отвагой не отличался. Фон Клибек прятался под землю при каждом разрыве снаряда, хотя они падали далеко в стороне от офицерского блиндажа, вызывая своим поведением скрытые насмешки находившихся поблизости солдат. Ведь натренированное ухо настоящего фронтовика уже по звуку летящего с неприятельской стороны «гостинца» могло с достаточной степенью точности определить место его падения. И вот от отчаяния Сергей начинал дикую игру со смертью. В одном месте неприятельские траншеи довольно близко сходились с нашими. Сапогов среди бела дня вылезал на банкет бруствера, из за которого австрийцы и русские перебрасывались ручными гранатами, и, сунув руки в карманы, начинал во весь голос декламировать стихи на французском или Гете. В это время он представлял собой отличную мишень. По нему начинали прицельно палить. Стальные пчелы летали у самой головы отчаянного смельчака. Солдаты говорили о нем: «Пытает судьбу». Сергей же не сходил со своего места, пока солдаты за ноги не стаскивали его вниз. Тем не менее штабс капитан равнодушно воспринимал подобные выходки «француза». Назвать Сапогова таким прозвищем придумали поручик Гурдов и подпоручик Чернышев. При этом они вкладывали в эту кличку в основном негативный, пренебрежительно язвительный смысл, нежели имея в виду недолгую службу Сапогова во французской армии. Сергей платил своим недоброжелателям той же монетой, высмеивая их с помощью тонкого сардонического юмора. Похоронившего его заживо в бумагах командира Сергей называл не по фамилии и не штабс капитаном, а всегда только – барон. Это еще больше раздражало кадровых офицеров – поручика Гурдова и подпоручика Чернышева. Они были офицерами старой школы, а после гибели в 1914–1915 годах тысяч офицеров «последними из могикан», которых принято было называть «бурбонами». По своей психической структуре эти волкодавистые служаки являлись полной противоположностью «вольному художнику», чья юность и молодость пришлись на прекрасную поэтическую эпоху «belle époque» . Ведь Сергей ушел на войну прямо из belle époque, принеся в окопы возвышенное рыцарское отношение к жизни. Поэтому он терпеть не мог обычных казарменных вечерних разговоров сослуживцев о бабах. Примитивным солдафонским шуткам и развлечениям Сергей предпочитал занятия живописью и поэзией. Естественно «белая ворона» вызывала раздражение у сослуживцев. Особенно его философствования. Порой Сергей специально говорил что нибудь крамольное, зная наперед, что это вызовет резкое недовольство «бурбонов». Обычно так бывало, когда он не желал оставаться в долгу у сослуживцев, чем то в очередной раз задевших его чувство собственного достоинства. Последний такой случай произошел накануне вечером. В отместку за насмешки Сергей заявил гордящимся своей подчеркнутой мужественностью усачам, что управлять миром и руководить армиями в будущем должны поэты и женщины. Первые, как самые благородные и бескорыстные люди на земле, вторые же, как от природы более мягкие и тонко чувствующие гармонию, наделенные природной мудростью создания, сотворенные природой для рождения жизни, а не для ее истребления. – Как! Тонкошеих болтунов и баб в политики и генералы?! – возмутились мускулинные вояки. – Да вы издеваетесь над правительством и офицерством! Выяснение отношений на повышенных тонах едва не закончилось дуэлью. Зато Сергей от души потешался над атакующими его господами, ибо их яростные нападки были столь же прямолинейны, как все их поведение. Пожалуй, только сорокачетырехлетний прапорщик Кривошеин с удовольствием поддерживал интеллигентские разговоры Сергея. Как уже было сказано, в армию он был призван из запаса. Хотя в своей довоенной жизни Кривошеин был всего лишь мелким финансовым деятелем на мебельной фабрике в Москве, он очень почтительно относился к литературе, и в особенности к поэзии. По всем резонам служить Кривошеину следовало на спокойной должности в какой нибудь штабной финчасти, и только по какому то чудовищному невезению он угодил в окопы. Блаженно прикрыв близорукие глаза, этот милый толстяк с мучительной улыбкой слушал, как Сергей цитировал знаменитое стихотворение о солдатском отпуске молодого и очень популярного поэта Саши Черного «Эй, Дуняша, королева, глянь ка, воду не пролей! Бедра вправо, бедра влево, пятки сахара белей. Тишина. Поля глухие. За оврагом скрип колес. Эх, земля моя Россия, да хранит тебя Христос!» – За такую Россию и воюем, Сережа, – стыдливо утирая мокрые глаза, с благодарностью говорил Сапогову расчувствовавшийся Кривошеин. Сергею было радостно найти в этом пожилом и не слишком образованном человеке родственную душу, и он снова в который раз с удовольствием цитировал ему Гумилева: Та страна, что могла быть раем, Стала логовищем огня. Мы четвертый день наступаем, Мы не ели четыре дня. Но не надо яства земного В этот страшный и светлый час, Оттого, что Господне слово Лучше хлеба питает нас. И залитые кровью недели, Ослепительны и легки, Надо мною рвутся шрапнели, Птиц быстрей взлетают клинки. Я кричу, и мой голос дикий. Это медь ударяет в медь. Я, носитель мысли великой, Не могу, не могу умереть… Глава 2 Еще за ужином, когда денщики накладывали в тарелки плов, открывали мясные и рыбные консервы, нарезали батоны белого хлеба, швейцарский сыр и великолепную домашнюю колбасу, у Сергея возникло странное ощущение, что эта роскошная трапеза напоминает поминальный ужин по самим себе. У обычно не страдающего отсутствием аппетита молодого мужчины кусок не лез в горло. Сергей лениво ковырял вилкой в тарелке и с безучастным видом смотрел на появляющиеся на столе все новые разносолы. Неприятное предчувствие томило его. Потом в блиндаже появился ефрейтор Боков со своим подстреленным голубем. Если бы с любопытством разглядывавшие окровавленную птицу обитатели блиндажа только знали, какие трагические последствия будет иметь для них этот эпизод с перехватом шпионской депеши! После ухода ефрейтора жизнь в блиндаже потекла обычным порядком. Штабс капитан с ближайшими офицерам сел играть в карты. Юлик Никонишин достал шахматную доску, начал расставлять на ней фигуры. Для разогрева он быстренько поставил мат прапорщику Кривошеину, а затем скрестил копья с Сергеем. Они играли на длинной лежанке Никонишина, прозванной «купеческой» за широту и основательность ложа, а также за близость ее к печке. Юлик сидел напротив Сергея в гимнастерке навыпуск в позе мыслителя. Подперев лоб рукой и закинув ногу на ногу, Никонишин неспешно обдумывал свой следующий ход, покачивая ступней, одетой в самодельную войлочную чувяку. Еще зимой Юлик смастерил себе из старых валенок такие теплые домашние тапочки, в которых всегда было тепло и удобно ходить по неструганому полу землянки. Точно такие же Юлик сделал и для Сергея, страдающего после своей французской эпопеи ломотой в ногах. Сын сельского священника Юлик был прекрасно приспособлен к самостоятельной жизни. Сергей не сомневался, что даже когда Никонишин станет офицером, он спокойно сможет и далее обходиться без денщика, ибо всегда сам пришивал себе свежие подворотнички и штопал кальсоны. Этот парень принадлежал к одному из исконных провинциальных русских родов, в которых тяга к знаниям, природная доброта и порядочность, верность Отечеству и долгу веками передавались из поколения в поколение как главное наследство. Юлик был значительно младше Сергея, но этой разницы меж ними не чувствовалось, ибо Никонишин рано возмужал, был не по годам рассудительным и глубоко видел жизнь. Вообще то играть с Юликом в шахматы было неинтересно, ибо этот крупноголовый паренек самым безжалостным образом быстро и решительно разбирался с любым противником, не делая скидку даже для старших по званию и возрасту. При наличии в их блиндаже такого «гроссмейстера» шахматы были обречены на непопулярность. Правда, сегодня приспособившемуся к манере игры приятеля Сапогову все же удалось свести партию к ничьей, чему он был очень рад. После шахмат Юлик сел за написание писем домой. Завтра утром командир роты распорядился отправить в штаб полка вестового с перехваченным шпионским донесением. Заодно вестовой мог прихватить с собой и личную корреспонденцию. Для родителей письмо у Юлика уже было готово. Теперь он сочинял послание невесте. Хотя Сергей давно начал чувствовать, что приятель обдумывает его. Иногда по вечерам у Юлика становилось такое задумчивое сосредоточенное лицо, словно он мысленно разговаривает со своей девушкой. На правах близкого друга Сергей был посвящен в некоторые тайны приятеля и знал, что его возлюбленная является слушательницей учительских курсов. Юлик познакомился с ней на торжественном вечере, которое уездное губернское собрание устраивало в честь уходящих на фронт новобранцев. Низко склонившись над листом бумаги, Юлик бойко скрипел по нему пером. В тусклом свете настольной лампы глубокие тени залегли на лбу и щеках товарища. Неожиданно, всего на несколько коротких секунд, Сергею вдруг почудилось, что вместо лица у Никонишина череп. Видение маски смерти продолжалось всего несколько мгновений, но было очень отчетливым и неприятно поразило Сапогова. Сергею стало ужасно стыдно, и он торопливо вышел из блиндажа, чтобы даже выражением глаз не выдать своих мыслей товарищу. Вырвавшись из прокуренной атмосферы блиндажа, подышав свежим воздухом, Сергей более спокойно взглянул на случившееся: «Чего не привидится от накопившейся нервной усталости. На войне у многих потихоньку начинает ехать крыша». Пока Сапогов стоял у входа в блиндаж, рядом пролетело несколько шальных пуль. И каждая имела свой неповторимый голос. Одна свистнула совсем рядом коротко и пронзительно. Другая на излете пела долго и нежно, постепенно затихая вдали. Третья яростно взвизгнула после рикошета о какой то сучок и басовито загудела, должно быть, вертясь в воздухе. Но в общем опасности от этой музыки было немного, и никакого впечатления она на Сергея не производила. Он знал, что очень маловероятно, чтобы путь такой одинокой случайной пули пересекся с ним. Затем со стороны неприятельских позиций звонко ударил одиночный пушечный выстрел, тяжело прошелестел в воздухе снаряд, потом донесся приглушенный расстоянием звук разрыва далеко в тылу наших позиций. После этого наступило странное безмолвие. Тишина была какая то нехорошая, давящая, пронзительная. Сергей вернулся в блиндаж… Дописав письмо, Юлик с волнением стал вполголоса читать придуманный текст прилегшему на его «купеческую» кровать товарищу: …Одним словом, моя прежняя жизнь и жизнь теперешняя не имеют ничего общего. Теперь я вспоминаю, каким наивным ребенком я ехал сюда. Что я знал войне? Ведь, в сущности, я уезжал «в неизвестность». Но войну, как и море, не представишь, пока не увидишь ее. И надо сказать, что то, чего я ждал, – гораздо хуже того, что есть на самом деле. Война совсем не то, что представляется о ней людям, воспитанным на чужих рассказах и приключенческой литературе. На самом деле в ней нет ничего романтического. В нашей здешней жизни мало героического. Мы здесь просто живем и еще проще умираем. Со смерти здесь сняты все мистические покровы. Вот вам одна короткая зарисовка. Недели две тому назад я со знакомым офицером из соседней роты, прогуливаясь, забрел на старое католическое кладбище, находящееся позади наших позиций. Кресты и надгробья из благородного камня, резные, очень красивые. На обелисках трогающие душу скорбные надписи от родственников. Неподалеку же устроено захоронение для наших солдат. Здесь все намного проще. Возле опушки березовой рощи протянулись ровные ряды скромных могилок. Четырьмя линиями стоят простенькие свежеобструганные деревянные кресты, прямо как солдаты на ученье… Слушая приятеля, Сергей боролся со сном, веки слипались. День выдался тяжелый. Написанное искренним живым языком повествование друга очень заинтересовало его, но усталость оказалась сильней. Сергей и не заметил, как впал в дремотное состояние. Засыпая, он слышал голос друга, который становился все глуше и глуше… Неприятное чувство обыденности смерти посетило меня при виде этих одинаковых могил, которые отличались лишь фанерными табличками с именами и званиями погибших. Приятель же мой задумчиво заметил: «Месяц тому назад я тут проходил – только шесть могилок было, а теперь – на ка, уж сдвоенными рядами выстроиться успели». В конце последнего ряда желтели две свежевырытые ямы. «Смотри, – указал мне на них товарищ, – вот черти, про запас могил нарыли»! Вот, в самом деле, откровенно простодушный цинизм войны. Эти «запасные» могилы напоминают меблированные комнаты: кто будет их хозяин – неизвестно; пока они пустуют, но что за важность – дело верное и постояльцы будут… Однако за меня не беспокойтесь, один здешний солдат из цыган, о котором все говорят, что он умеет предсказывать судьбу, напророчил мне по линиям руки долгую жизнь и чин генерала. Сергей и не заметил, как уснул, а очнулся от громких криков. Совсем рядом грохнул взрыв, и на лицо Сапогову с потолка посыпалась земля. В блиндаже творилось нечто невообразимое: полуодетые люди метались, в волнении наскакивая друг на друга и ругаясь. Что то очень серьезное и страшное происходило за стенами блиндажа, гораздо более опасное, чем артиллерийский обстрел или обычная вражеская атака. Штабс капитан с ожесточением крутил ручку полевого телефона, пытаясь связаться с соседними ротами, с командиром батальона или со штабом полка. Хоть с кем то! Но это ему не удавалось, хотя всего несколько часов назад связь была исправна. Он уже послал проверить линию двух связистов, но оба солдата пропали, так и не наладив связь. От растерянности барон фон Клибек матерился. До этого Сапогову ни разу не приходилось слышать, чтобы этот рафинированный аристократ употреблял выражения из лексикона грузчиков и ломовых извозчиков. Офицеры один за другим выскакивали из блиндажа. Боясь пропустить главные события, Сергей торопливо начал одеваться. Однако сапог рядом с кроватью не оказалось. Пока Сергей разыскивал пропажу, почти все офицеры покинули блиндаж. Остались только продолжающий терзать полевой телефон штабс капитана солдат связист и несколько вестовых. Выбегающий одним из последних прапорщик Кривошеин по штатской неловкости задел стол и сбил с него масляную лампу. В блиндаже на несколько минут сделалось совсем темно. Между тем Сергей обшарил все вокруг, но безрезультатно. «Все решат, что я попросту струсил и сам же спрятал собственные сапоги, чтобы пересидеть опасность в блиндаже, – вдруг с ужасом подумал Сергей. – Солдаты начнут зубоскалить мне вслед: «Вот так Сапогов, потерявший сапоги!». От такой мысли Сергея бросило в жар. Сунув ноги в войлочные чуни, он прямо в них бросился к выходу. По присущей ему рассеянности и в растерянности внезапного пробуждения Сергей просто забыл, что лег спать на чужую кровать, оставив сапоги возле своей. Охватить своим сознанием то, что происходит на поле сражения, было очень сложно, ибо стреляли сразу со всех сторон. Создавалось впечатление, что рота оказалась в окружении, будучи отрезанной от соседей справа и слева и от собственного тыла. Как такое могло произойти, было уму непостижимо. По окопам шарили снопы холодного света вражеских прожекторов. Сергей знал, что за движением лучей смерти следят вражеские пулеметчики и снайперы, и пригибался, чтобы не оказаться у них на прицеле. В траншее не было ни души. Сергей все шел и шел, а ему никто не попадался, хотя в нос назойливо лез ядреный запах моршанской махорки и пшенной каши. Кажется, из за какой то нерасторопности интендантов ужин сегодня на позиции доставили из полевой кухни гораздо позже обычного, часов в десять одинадцать. В одном месте на бровке бруствера рядком стояли котелки с нетронутой кашей. Каша еще дымилась. Рядом, прислоненные к доскам обшивки траншеи, выстроились винтовки. Казалось, хозяева котелков и ружей где то рядом – за очередным поворотом траншеи – покуривают перед едой. Сергей в очередной раз свернул и замер, пораженный открывшимся ему ужасным зрелищем. Насколько хватало глаз, окоп был завален трупами солдат в серых шинелях. Картина была столь жуткой, что Сергей не сразу нашел в себе силы двинуться дальше. Включив фонарик, он стал светить на лица убитых. Среди них Сергей не обнаружил ни одного австрийца. Все погибшие были солдатами третьего взвода его роты. Большинство были убиты холодным оружием – заколоты штыками, у некоторых перерезано горло, пробиты черепа. Трудно было понять причину произошедшей здесь трагедии. Как могло так случиться, что множество обученных и вооруженных людей позволили перерезать себя, словно жертвенных баранов?! Пройдя дальше, Сергей оказался возле землянки второго взвода. Он потянул на себя дверь. Из мрака на него дохнуло едким запахом селитры. Сапогов посветил перед собой фонариком и наткнулся взглядом на посиневшее, застывшее в смертельном оскале лицо ефрейтора Бокова, который сегодня так отличился со шпионским голубем. Из открытого рта покойника, казалось, вырывался немой вопль ужаса и боли. Остекленевшие глаза были широко открыты и направлены прямо на Сергея. В них застыли ужас и изумление. Вскинутыми за секунду до гибели руками мертвец словно пытался закрыться от внезапно ворвавшейся в землянку смерти. Рядом, поодаль друг от друга в нелепых позах застыли еще шестеро покойников. Взрывами брошенных через дверь гранат их разметало по углам землянки. Такую чудовищную рубку могли учинить только дьяволы из особых штурмовых частей. Ничто и никто не внушало простым пехотинцам окопникам такого благоговейного ужаса, как двуногие черти из так называемых «команд смерти». Там, где они проходили, действительно оставались только обезображенные трупы. Штурмовики не знали жалости к противнику и не обременяли себя пленными, чтобы не терять мобильности и инициативы в бою. Их не зря называли «чистильщиками окопов». Они методично зачищали траншеи от вражеских солдат, переходя от одной цели к другой и вырезая всех на своем пути. Где нужно, они действовали кинжалами, штыками ножами, остро заточенным шанцевым инструментом. Для борьбы в окопах было изобретено специальное оружие: от дубинок всех видов и траншейных кинжалов до ранцевых огнеметов. Но излюбленным оружием этих кровавых псов, по слухам, была саперная лопатка с заточенными до остроты бритвы краями. В умелых руках она оставляла страшные раны. Только в этом 1916 году в русские войска с большим опозданием начали массово поступать стальные каски, да и то не отечественного производства. Франция поставила России более четырех миллионов «шлемов Адриана». До этого генералы считали, что русским «чудо богатырям» шлемы не нужны, ибо они «снижают боевой дух солдат»! Из за столь абсурдного мнения в первые два года войны тысячи солдат погибли и стали немощными калеками не столько от осколков снарядов и пуль, сколько от небольших камней, разлетающихся от взрывов… «Чистильщикам» тоже было на руку, что головы русских солдат не были защищены касками, ибо они могли активно работать своим любимым оружием. Опорные пункты обороны противника штурмовики из партий чистильщиков окопов выжигали из огнеметов или забрасывали гранатами с длинными рукоятками и взрывателями ускоренного действия, которые удобно было бросать на любую дальность и невозможно было откинуть назад. Впервые и с большим успехом штурмовые части начали использовать немцы. Происходило это под Верденом. Затем германские инструкторы стали помогать и своим союзникам австрийцам формировать и обучать такие «банды». Штурмовики были обучены специальным приемам войны в узких и опасных окопах. В условиях стабилизировавшихся фронтов таким отборным частям придавалось особое значение. Порой всего несколько десятков великолепно натренированных и вооруженных до зубов головорезов менее чем за час добивались успеха там, где до этого на протяжении многих месяцев были напрасно сожжены миллионы снарядов и потеряны десятки тысяч солдатских жизней в безрезультатных лобовых атаках. Типичная тактика «чист




Конец ознакомительного раздела























Hi!
___________________________________________________________________________________________________________

О Цифровой Витрине
Использование
Услуги


Видеоинструкции
Как продавать книги
Ответы на вопросы
Наши преимущества
Связаться с нами
Зарегистрироваться
Войти в личный кабинет
Добавить свою электронную книгу
Добавить своё видео
Рекламировать книгу бесплатно
Создать обложку книги
Создать буктрейлер книги
Продвижение электронных книг
___________________________________________________________________________________________________________

© Москва | Цифровая Витрина | 2016 - 2018